Сергей Шкенев 
Чертобой. Свой среди чужих

, ReadCheck - pip228; Conv - InternetMC; Cover - FaerSalamandra
«Сергей Шкенев   «Чертобой. Свои среди Чужих»»: Яуза, Эксмо; М.; 2012
ISBN  978-5-699-55899-5
Аннотация

Он заслужил почетное прозвище ЧЕРТОБОЙ как лучший охотник за инопланетными тварями, захватившими Землю и превратившими наш мир в кормушку для молодняка. Он не только выжил сам и спас семью во время вторжения, но стал защитником целого поселка, который держит оборону и от космических, и от двуногих хищников. Ведь свои порой хуже Чужих, а озверевшие люди (вернее, нелюди: мародеры, бандиты, людоеды, захватившие власть после краха цивилизации) куда опаснее инопланетного зверья. И его главный бой — не против космических «чертей», а против земных «бесов»…

Сергей Шкенев
ЧЕРТОБОЙ. СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

Автор выражает благодарность литературному форуму «В вихре времен» за помощь и поддержку.

Мы всматривались в бездну, бездна всматривалась в нас… а потом она улыбнулась в ответ.
(Из отчета секретной лаборатории по исследованиям бездны)

ОТ АВТОРА:

Я, честно признаться, не кровожадный человек, хотя на некоторых страницах этой книги кровища лужами собирается. Это так, антураж.
И я не верю в наступление Апокалипсиса, во всяком случае — очень не хочу верить. И пусть он лучше произойдет там, в придуманном мной мире, чем однажды проснемся и… Если кто проснется.
А мы будем жить. Ведь мир жив, пока живы его последние защитники. Дай Бог, чтобы наши правнуки не стали даже предпоследними в этой очереди.

С уважением к читателям — автор.

ПРОЛОГ

Где-то в глубинах космоса. 
22 февраля 2098 года. 

— Доложите о потерях, товарищ генерал-майор. — Голос командующего Первым Земным Флотом вице-адмирала Александра Николаевича Саргаева был сух и официален. А то, что его подчиненный является младшим братом, на дело никак не влияет.
Командир истребительной группировки коротко кивнул и вывел данные на виртуальный экран. Впрочем, сам он туда не заглядывал, отчитываясь по памяти:
— На дальних подступах к планете противника нас атаковали автоматические станции — пользуясь неизвестными пока технологиями, они оставались незамеченными в поясе астероидов и смогли сделать два залпа.
— Оружие все то же?
— Самонаводящиеся торпеды, импульсные пушки и, скорее всего, что-то электромагнитное. Разобраться не успели, товарищ вице-адмирал… мои орлы разнесли все к чертовой матери до микроскопических обломков, так что инженерам еще придется поломать голову.
— Не отвлекайся. Потери?
— Двадцать две машины. Три экипажа так и не катапультировались.
Александр Николаевич нахмурился. Хоть и привык за долгие восемьдесят лет непрекращающейся войны к тому, что с заданий возвращаются не все, но людей жалко. И не только людей — экипажи истребителей земного флота состояли из человека и зверя. Последние, в силу лучшей реакции и чуть больших способностей к телепатии, почти всегда являлись пилотами. Редкие исключения, такие как сам адмирал или знаменитый Белый Зверь, летавшие в одиночку, лишь подтверждали общее правило.
— Вечная память им, Серега…
Младший брат опять кивнул и продолжил:
— Орбитальные крепости, все двенадцать штук, подавим в ближайшие дни.
— Обещаешь? — Командующий забарабанил пальцами по столешнице.
— Там тупая и безмозглая автоматика. Ты же знаешь, что «хозяева» не любят рисковать собственными задницами.
— Угу, — согласился старший.
Он хорошо помнил мясорубку на самой первой планете, куда земной флот пришел с акцией возмездия. Десант умылся кровью, встретив отчаянное сопротивление, но среди оборонявшихся оказались лишь роботы и боевые машины, пилотируемые клонированными бойцами, из многочисленных колоний противника. И ни одного жителя метрополии… Их так никто и не видел — в мозгах захваченных живыми пленных стоял мощнейший блок, а потом, после бомбардировки, допрашивать стало некого. Земляне ушли на поиски очередного вражеского логова, оставив после себя запекшуюся пустыню.
— Высаживаться, надеюсь, не планируете?
— Чтобы императрица за непослушание уши оборвала?
— Она может… — Вице-адмирал и генерал-майор рассмеялись — старшая сестра не посмотрит на чины и эполеты, они для нее всю жизнь остаются младшими, которых обязательно нужно воспитывать. — Так что никаких десантов.
— А если…
— Постарайся обойтись без «если». Хватит воевать… Не мы начали, но нам эту войну заканчивать.
— Уничтожением противника?
— Врага, Серега… врага!

Земля. Императорская резиденция «Дуброво». 
3 августа 2103 года. 

Молчание иногда говорит больше слов. И чаще всего — откровеннее. Сейчас в нем грусть и горечь, чуточку ослабленные терпким привкусом времени. Грусть и горечь, которые чувствуются на пересохших губах и не смываются маленькими глотками старинного коньяка.
И тишина. Пение жаворонков в выцветшей синеве и стрекотание кузнечиков не нарушают ее, они часть той тишины. Как и ветер, пытающийся нахулиганить, но смущенно стихающий, едва коснувшись третьего стакана на столе — накрытого куском ржаного хлеба.
— Давай, вздрогнули! — Высокая даже в кресле, пожилая, но все еще красивая женщина встала первой. В такт движению качнулась переброшенная через плечо длинная русая коса с заплетенной в нее жемчужной нитью.
— Давай! — согласился седой мужчина с крестообразным шрамом на щеке, сидевший напротив нее, и тоже встал. — Мы помним и любим!
Выпили одновременно, похожими скупыми движениями.
— Сколько же лет прошло, Лен?
— А ты не помнишь?
— Помню, только до сих пор не могу поверить, что давно стал старше.
— Втрое.
— Да.
Опять молчание, только чуть шелестят листья кустов, закрывающих накрытый в саду стол от нескромных взглядов. Солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь старые яблони, играют друг с другом в догонялки, перепрыгивая с парадных эполетов седого мужчины на его шашку в потертых ножнах и с простой, без украшений, рукоятью.
— Садись. — Еле слышно скрипнули плетеные кресла. — Ты сам-то как?
— Я писал.
— Писал? — Женщина усмехнулась. — Андрей, это свинство, называть официальные рапорты и доклады письмами.
— Но…
— Молчи! Родной брат, называется. Неужели нельзя черкнуть пару строчек просто о себе? Даже о рождении твоих правнуков узнаю из сети.
— А сама?
— Моя жизнь и так у всех на виду, как на подиуме. Что там может быть нового?
— Так я в прошлом году все рассказывал… и в позапрошлом. Между прочим, меня жена видит реже, чем ты.
— Ругается?
— Пока нет.
— Повезло… а мой ворчит постоянно, да еще ревновать начал.
— Даешь повод?
— С ума сошел? Мы, Саргаи, однолюбы. Тем более — не в моем возрасте давать какие-либо поводы.
— Надо было мужа себе с детства воспитывать.
— Смейся, воспитатель хренов. А кого твоя Танька до пяти лет мамой называла?
— Так война…
— Ага, а у остальных только балы с маскарадами. Кстати, почему Сашке отпуск не даешь?
— Сам не хочет.
— Все ищет последнюю?
— В найденных на кораблях документах четко сказано — четыре планеты.
— И на трех после вашего визита даже в океанах жизни не осталось…
— Предлагаешь вызывать на дуэль?
— Нет, но все же как-то не по себе.
— Стареем, сестренка. Стареем и становимся добрее. Внуки, что ли, так действуют?
— Я похожа на старуху? — Женщина преувеличенно укоризненно покачала головой.
— Ну что вы, Ваше Императорское Величество, даже звезды меркнут перед вашим великолепием.
— Льстите, товарищ генерал-адмирал? Грубо, гнусно и свински льстите.
— А уши тебе не надрать?
— За что?
— За все! И не груби старшему брату!
Оба рассмеялись, и вместе со смехом уходили потихонечку грусть и горечь давней потери. Они вернутся, вернутся через неделю, через месяц… будут напоминать о себе ежечасно… пусть.
Но пройдет год, опять появится стол в этом саду, и тишина встанет часовым у простого граненого стакана, накрытого горбушкой ржаного хлеба. Так будет всегда. Так будет везде. Сегодня — День Чертобоя-старшего.

А начиналось все давным-давно…

ГЛАВА 1

— Слева двое, — шепот идущего сзади Андрея прозвучал неожиданно громко и заставил внимательнее всмотреться вперед.
Ага, теперь и сам вижу: пара тваренышей затаилась под старой ольхой в самом начале насыпи. Значит, где-то рядом еще один. Такое ощущение, что в этом году гадины значительно поумнели и сменили тактику — если в прошлые годы они предпочитали охотиться в одиночку, то сейчас группируются в тройки. И так с начала весны. Тревожный звонок… Какая пакость ожидает нас в ближайшем будущем? Гадство… И крупнее стали. Серая короткая шерсть лоснится… Отожрались? Но где?
— Задницу мне прикрой.
— Хорошо, пап. — Сын согласно кивает и, присев на одно колено, кладет перед собой здоровенный тесак.
Осторожный он у меня. Правильный. Впрочем, другие здесь и не выживают. Точнее сказать, другие вообще нигде не выжили. Схарчили их твареныши на первое, второе и третье.
— Готов? Работаем! — Я сделал быстрый шаг вперед, и звери, спровоцированные резким движением, бросились.
Размером с крупную кошку, они отличались завидной прыгучестью. Сволочи… Первого снял выстрелом в упор, тут же за спиной бабахнула двустволка Андрея и послышалась сдавленная ругань. Оборачиваюсь — последний перемахнул через меня и сейчас повис у сына на спине, пытаясь добраться до шеи сквозь кольчужный воротник.
— Замри! — Широкий тесак перерубил бестию пополам, стукнув о пластины бронежилета. — Ты как?
— Вроде бы не достал… Расцепишь?
— Ага… пригнись чуток.
Челюсти поддавались с трудом, несмотря на то что голова твареныша висела, а туловище валялось в дорожной пыли отдельно от нее. Это почти всегда так — иной раз приходится выбивать застрявшие зубы и вытаскивать их уже дома по одному. Если, конечно, повезет и они не доберутся до тела. Тогда есть часа полтора на то, чтобы вырезать зазубренные клыки из раны. Потом поздно — стремительно начинающееся разложение не оставляет ни одного шанса. Сколько так народу в первый год потеряли…
— Осторожнее, пап, — попросил Андрей, когда тесак, откованный мной из старой «уазовской» рессоры, заскрежетал по воротнику.
— Что такое?
— Не поломай, в Грудцино сменяем на что-нибудь.
Узнаю родную кровь — такой же хозяйственный. А что, дело неплохое, за целую, не разбитую башку можно выручить литр бензина или два патрона двенадцатого калибра. Хотя с тамошнего председателя и три стрясти не грех, все равно у него порох говеный и навеска маловата. Не иначе сам снаряжает. Да нам и такие сойдут, самошлепные, не по тарелочкам на призы стрелять.
— Не вертись, говорю! — Трофей упал под ноги. — Точно не прокусил?
— Не-а. — Сын покрутил головой и достал из кармана полиэтиленовый пакет. — Других посмотрим? Я-то своего, кажись, только понизу зацепил.
Кажись, блин! Вот из-за такого «кажись» месяц назад в рейде на Ворсму Валерка Мыц погиб — недобитый твареныш забился под печку и ночью попросту перегрыз ему глотку. Считай, повезло… обычно с живота жрать начинают. Хотя чего это ворчу? А сам? Упустил последнего? Как сопливый пацан… Расскажи кому, так не поверят — Чертобой-старший умудрился не заметить зверушку, проскочившую над головой!
— Сейчас глянем.
Но сначала зарядить ружье. В нынешние времена это первейшее дело — можно про обед забыть, но не про пустой второй ствол. Нынешние… поганые, честно скажу, времена… Ладно, чего рассопливился, старый пень? Тебе еще как медному котелку… Пока детей на ноги не поднимешь. Своих и чужих. Да и те, пожалуй, давно своими стали.
— Ну, показывай.
Да, действительно, Андрей своего зацепил краешком. Но качественно — задние лапы с половиной брюха оторваны начисто. Ну и хрен с ними, все равно там ничего ценного нет. А вот башка пригодится — из слюнных желез тваренышей варят «ведьмино зелье». Название для новичка звучит страшновато, но на самом деле это обычное противоядие от укусов зверей. Именно оно и позволяет продержаться те самые полтора часа. Иначе — жопа, полная и неотвратимая. Вопреки расхожему мнению, твари редко заедают свою жертву сразу, предпочитают подождать несколько минут, когда яд парализует добычу, но еще не убьет окончательно. И вот тогда у живого… Неподвижного, но все осознающего… Насмотрелся я таких…
— Тару подставляй. — Еще одна голова упала в мешок. — Моего потрошить будем?
Последний отыскался уже за дорожной насыпью, там как раз грунтовка выходила на асфальт, и твареныш лежал на обочине, немного не долетев до зарослей чертополоха.
— После тебя его только на котлеты, в сухарях еще обвалять, — прокомментировал сын удачный выстрел.
— При матери такое не ляпни!
— Что уж я, совсем без понятия? — усмехнулся Андрей.
Да, сейчас можно смеяться… но только между собой. Вот в первую зиму было вовсе не до смеха, особенно ближе к весне, когда из всех продуктов осталась только картошка да несколько мешков зерна — что успели заготовить на полях до холодов. Мы вставали на лыжи и уходили на охоту за зайцами. Так, во всяком случае, говорили, принося домой освежеванные тушки. Если снять шкуру и отрубить голову с лапами, то заяц как заяц. Вкус, конечно, гадостный, но многие ли пробовали раньше, чтобы теперь сравнить? Ружей у нас тогда не было — первое удалось разыскать позднее, когда набрались храбрости дойти до Солонского. А потому ловили тваренышей на живца. Впрочем, бывали моменты, когда живцами становились оба — и я, и Андрей. Раз зажали нас в ложбинке, в аккурат на стыке Павловского и Богородского районов… Это по-старому, нынче-то какие на хер районы… Чуть отмахались самодельными саблями против двух десятков. Но ни до того, ни после они в стаи никогда не собирались — наверное, от бескормицы, как раз за неделю прошли три сильных снегопада, и немногие уцелевшие за зиму люди нос на улицу не высовывали. А в лесу давно все прижрали — кабаньих следов не видели ни разу. Кстати, и остальных. Просто не повезло тогда. Или повезло, кто знает.
После того побоища стало чуть полегче, да и кое-какая уверенность в своих силах появилась. И иммунитет к яду… Так уж получилось — они хотели сожрать нас, мы сожрали их… Выжил сильнейший. Такое вот поганое житие.
— Пошли? — Андрей пнул растерзанную тушку носком сапога.
— Погоди, хоть железы вырезать надо.
— Да ну их… пачкаться из-за мелочи.
Нет, поторопился я, называя его хозяйственным. Эх, молодость! Нет еще здорового куркулизма, который заставляет думать о будущем, не обязательно светлом, складывать патроны в заветный сундучок дочери на приданое, запрещает выбрасывать стреляные гильзы и сломанные лопаты. Сейчас нет и не должно быть такого слова — мелочь. Да, сегодня она и на фиг не нужна, а завтра какой-нибудь сраный дополнительный патрон спасет собственную задницу.
Аккуратно, стараясь не забрызгаться, разрубаю голову твареныша пополам. Брезгливости давно уже нет, но в Грудцино люди мнительные, и заляпанного кровью промурыжат на воротах не меньше часа, заставляя пройти таинственную дезинфекцию. В чем она заключается, так никто и не знает, потому что после сидения взаперти на КПП все равно выпускают, но когда в селе единственная действующая больница на всю округу… Выпендриваются. Андрей тоже помнит о возможной тягомотине и уже снял куртку, надетую поверх бронежилета. Но с собой не взял — ровно сложил и придавил камнем у обочины. Все правильно, заберем на обратном пути, здесь воровать просто некому.
— По сторонам поглядывай!
— Да ладно, пап, чай, не в городе, где они толпами ходят.
— И все равно…
Это я уже из вредности — пусть хоть чем-нибудь займется, пока добычу потрошу. Тут действительно все охотничьи территории поделены, и еще пару дней будет относительно безопасно. Если только… Нет, о таком варианте событий даже думать не хочется.
— Андрей, ножик дай, пожалуйста.
— А чего моим? — возмущается сын, но тянет из-за голенища сапога финку.
Знаю, жалко. Только нам еще шлепать туда-обратно километров сорок, и даже если пообедаем у дяди Вани в Грудцино, то все равно придется останавливаться на привал. Один нож оставим чистым — хлеб резать.
Вот они, эти железы — узкое лезвие с легким хрустом разрезает нёбо твареныша. Там, почти вплотную к верхней челюсти, два твердых шарика размером с лесной орех. Так было почти всегда, за исключением…
— Бля-а-а… пустые!
Это могло означать только одно — с утра твареныши успели кого-то сожрать. Вот задница… До нашего поселения здесь километров пять, Фроловское и Полянское опустели в первый год после Нашествия, значит… Или кого-то из наших, или гусевских задрали — больше некого.
— Давай связь.
Но Андрей и без напоминаний снял с пояса рацию:
— База, ответь Чертобоям.
— Сотский слушает! — почти сразу же послышалось в ответ. — Что у вас? Вы где?
— Вышли с грунтовки на асфальт, взяли две с половиной головы, все пустые.
— Мать!!! — прохрипела старенькая китайская «Моторола». — Дай отца.
— На связи. — Я взял аппарат. — Валера, наши все на месте?
— Вроде бы все, Михалыч, — в голосе председателя звучали сомнения. — Четверых только послал на озеро сети проверять. Но сам же знаешь — твареныши в воду не полезут.
— Давно ушли?
— Сразу после вас. Думаешь, по дороге перехватили?
— Хрен знает. Связь с ними есть?
— Откуда…
Да, действительно, у нас на все поселение шесть раций. Одна всегда наша, еще дома у Ольги, а четыре оставшиеся обычно достаются группам прикрытия полеводов. Там не меньше двадцати человек одновременно выходят, так что рыбакам просто не достанется. Это зимой, когда заморную щуку из-подо льда берут, еще может быть, но не сейчас.
— Ладно, Валер, заглянем на озеро по пути. Вроде бы выстрелов не слышали. Они с оружием?
— Из серьезного — только у твоей Ленки «Сайга», а остальные с «калашами».
Блядь… час от часу не легче! Мало того, что младшая дочь на рыбалку отправилась, так еще и в сопровождении почти что безоружных. Это против человека автомат Калашникова является весомым аргументом, но попробуйте из него остановить нападающего звереныша. Не спорю — очередь из весла калибром 7,62, три десятка которых сменяли у вояк из Шумиловской дивизии на десять тонн картошки, разорвет зверя на клочки, но попробуй, бля, попасть! Именно поэтому мы давно предпочитаем обыкновенные охотничьи ружья — дуплетом порой удавалось зацепить всю тройку.
— Валера, — прошу Сотского, — предупреди дядю Ваню в Грудцино, что мы задержимся и будем выходить со стороны Болдырево.
— Добро, — откликнулся председатель и, прежде чем отключиться, предложил то, о чем я и сам хотел попросить: — Ольге пока не скажу.
— Спасибо, Валер…
— Да чего там…
Выключаю рацию и протягиваю Андрею. Он в нашей семейной паре штатный радист — зря, что ли, перед армией успел радиотехнический колледж закончить. Правда, мой стаж радиолюбителя-коротковолновика уже за тридцатник перевалил — помню, как юным пионером на коллективной станции УКЗТАГ, что в бывшей пожарной каланче на улице Глеба Успенского, связывался с олимпийской Москвой. И даже карточки-подтверждения до сих пор дома лежат.
Дома… где он теперь, наш дом? Так и придется дожить жизнь вечным дачником.
— К озеру идем? — уточнил Андрей и вытряхнул из пакета бесполезные головы тваренышей.
— Угу… — Я пнул одну башку, которая даже мертвая зло смотрела остекленевшими глазами и скалила пасть. — Готов?
— Как пионер.
Он уже не застал юных ленинцев, родившись за год до развала СССР, но имел в виду именно это, старое значение. Нынешняя пионерская организация в поселении — всего лишь попытка хоть как-то упорядочить буйное и опасное любопытство подрастающего поколения. И научить выживать.

Чтобы попасть к озеру, нам нужно было вернуться километра на два назад. Там, по краю заросшего оврага, уходила грунтовка на Болдырево, такую же заброшенную деревню, какой было когда-то и наше Дуброво. Если по прямой, как вороны летают, то ходу не больше пятнадцати минут, вот только прямые дороги сейчас гарантированно заканчиваются в желудках у тваренышей. Невысокий березняк, за три года заполонивший необрабатываемые поля, идеальное место для их охоты. Нельзя, конечно, сказать, что толпами ходят, все-таки повыбили изрядно, но лучше не соваться.
Через полчаса будем на месте, быстрее все равно нельзя. Зрение у зверей чем-то напоминает лягушачье — видят только движущиеся объекты, а любой резкий жест или быстрый шаг провоцирует на нападение. Правда, в отличие от лягушек, обладают великолепным нюхом, и если уж добыча попалась на глаза, дальше могут преследовать по запаху.
Болдырево встретило нас привычной тишиной, только ветер шумел в вершинах старых тополей. Все, как всегда — покосившиеся бревенчатые домики под четырехскатными крышами и жестяными голубками на них смотрят на улицу темными пустыми окнами, лишь кое-где заколоченными листами ржавого железа. Деревня умерла давным-давно, в семидесятые, и причиной тому стало стихийное бедствие, известное как «укрупнение колхозов». Много таких в округе — если посмотреть на карту, то найдешь не меньше двух десятков только в Павловском районе, с обозначенными пунктиром дорогами между ними. Впрочем, именно относительная безлюдность и позволила нам пережить самое начало Нашествия, когда не только в городах, но и в более-менее населенных местах творился ад.
Я шел чуть впереди, контролируя левую сторону, так как правый глаз до сих пор плохо видел после встречи с залетными мародерами. И такое у нас бывает — люди злейшие из хищников, а посеченная осколками морда еще не самый худший вариант при взрыве гранаты в тесном помещении. Андрей привычно отстал шагов на пять, прикрывая спину, и постоянно оглядывался, как летчик-истребитель времен Великой Отечественной.
Единственная улица нырнула под горку и закончилась. Можно вздохнуть с облегчением. Но и расслабляться рановато — вот здесь на повороте, где густые заросли терновника выходят чуть ли не на дорогу, неделю назад тройка тваренышей устроила засаду. Нет, однозначно этим летом зверье стало умнее.
Сегодня обошлось без сюрпризов. Внизу показалось длинное, вытянутое с юга на север озеро, название которого я не удосужился узнать и в более спокойные времена. Озеро и озеро, одно из немногих в области, куда не попал вездесущий ротан. Потому здесь еще оставалась нормальная рыба — щука, карась, окунь. Немалое, между прочим, подспорье в нашем хозяйстве. От воды потянуло свежестью, чуть приправленной запахом тины. Тишина и благолепие, даже жаворонки в безоблачном небе.
И тут же, разрушая идиллию, впереди бабахнул узнаваемый выстрел «Сайги». Сразу же за ним несколько автоматных очередей, длинных, на половину магазина.
— Стой! — Я успел перехватить рванувшегося вперед Андрея. — Не бежать!
— Но там же…
— Знаю. Пока стреляет — жива.
В подтверждение моих слов карабин выстрелил дважды, потом, после короткой паузы, еще раз. Молодец девчонка! А вот автоматчики нервничают, только один бьет короткими, остальные садят почем зря.
— Берем правее.
Озеро почти со всех сторон окружено зарослями камыша вперемешку с ольховником, и только в одном месте, где встречаются два оврага, крутой берег отступает от воды, образуя длинный и широкий пляж. Нам туда — нашим рыбакам больше негде накачать надувные лодки и перебрать сети. И как раз оттуда доносятся выстрелы.
— Справа!
Среагировать не успеваю — Андрей бьет с двух стволов, сняв на лету бросившегося с пригорка твареныша.
— Да чтоб…
Еще один с громадной скоростью несется прямо на нас. Его снес в упор и кручу головой — где-то должен быть еще один.
— Слева!
— Вижу! — Третий твареныш ползет по траве, волоча задние лапы и оставляя за собой кровавую полосу. Это, видимо, от него отвлекали внимание предыдущие. Странно, никогда не замечал раньше у зверей способности к самопожертвованию.
Сын добивает подранка тесаком и отшвыривает в сторону:
— Автоматная пуля.
— Ага…
Следующий пригорок обходим осторожно, и вот уже за ним пляж…
— Мать за ногу!
Я тоже такого раньше не видел — не меньше сотни тваренышей собралось на берегу. Рыбаки, слава богу, успели спустить лодки на воду и сейчас лупят со всех стволов. А чуть в стороне десятка два хищников собирают из веток какое-то подобие плота — и этого еще ни разу не приходилось наблюдать.
— Бей по тем строителям!
— Понял! — Андрей опять саданул дуплетом. Знает, что я всегда стараюсь держать один ствол в запасе, и он успеет перезарядить ружье.
Рыбаки с лодок тоже перенесли огонь на новую цель, только Ленка, восторженно что-то крича, продолжает обстреливать берег прямо перед собой, где из-за скопившихся в одном месте тваренышей промахнуться было невозможно. Безбашенная девчонка — в двенадцать лет собственная смерть кажется чем-то нереальным и фантастическим, а жизнь — увлекательным, хотя порой и кровавым спортом. Да, и ей уже приходилось хоронить друзей и ровесников, но заколоченные наглухо гробы в детской психике никогда не примеряются на себя.
Хотя, надо отдать должное, мою дочь не упрекнешь в излишней лихости или неосторожности. Вот и сейчас, реально оценивая возможности своего оружия, выбрала ближайшую цель, которой способна нанести максимальный ущерб. Сколько у нее с собой патронов?
— Сзади!
Бабах! Андрей сносит подобравшегося со спины твареныша. Да откуда их тут столько? Бабах! Следующий выстрел сносит сразу двоих. Добивать некогда. Потом, если останемся живы.
— Чертобой, ответь базе! — совершенно некстати захрипела рация. — Чертобой — базе!
Некогда. Отвечать некогда — еще не меньше десятка лезут прямо в лоб. Дуплет. Переломить. Зарядить. Дуплет… Гильзы на хрен… Переломить. Зарядить. Дуплет… На спину падает что-то тяжелое, и тут же резкий удар по бронежилету. Андрей зло скалится, смахивая с приклада красно-серое месиво. Переломить. Зарядить…
Стрелять больше не в кого. События последних минут, сколько их там прошло, слились в одну, длинную-длинную, и выброшены из памяти. Только что был бой, и вдруг все кончилось. И даже кажется, что сквозь звон в ушах пробиваются переливы равнодушных ко всему жаворонков. Стою по колено в воде с переломленной двустволкой, Андрей на берегу бинтует себе кисть руки, затягивая узел зубами, а наши рыбаки, старшему из которых едва ли четырнадцать, деловито рассыпались по пляжу и рубят головы валяющимся тут и там тваренышам. Неплохо для детишек, чьи родители еще три года назад были убежденными вегетарианцами в экологическом поселении. Почти что толстовцами-непротивленцами.
Дочь с «Сайгой» в руках страхует товарищей и посматривает краем глаза с опаской. Нет, сегодня тебя не за что ругать. Мы — победители!
— Чертобой, ответь базе!
Да заткнется эта рация когда-нибудь? Андрей протягивает «Моторолу» и дипломатично отворачивается. Глубокий вдох и медленный выдох сквозь стиснутые зубы. Я спокоен. Я, блядь, трындец как спокоен! Рука сама тянется к карману в поисках сигареты. Но там пусто, давно уже пусто. Иммунитет к яду тваренышей дает неожиданный эффект — стоит закурить, и отек легких гарантирует смерть от удушья. И не помогает ничего, проверено, к сожалению, на практике. И к счастью, что не на собственной.
— Да, Валера, слушаю.
— Михалыч. Что там? — Голос Сотского взволнован и прерывист. — Почему не отвечал? Со стороны озера стрельба…
— Мы уже здесь, — перебил я председателя. — Наши все целы, высылай подмогу.
— Уже. Семь человек на «уазике» выехали только что.
— Валера, ты… — Захлестнувшая злость мешала говорить. — Да они сейчас за собой…
— Михалыч, я… — начал оправдываться Сотский.
— Погоди. Добро, пусть едут — ребят с ними отправлю.
— А вы?
— Заберем патроны — и дальше. Мысль одну проверю. — Я отключился и прикрикнул на подошедших поближе рыбаков: — Чего уши греете? А ну марш за сетками!
— Но, пап… — протянула дочь, видимо, ожидавшая похвалы за невиданный героизм в «великой битве».
— А ты иди головы режь! — жестко пресекаю любые попытки пререкаться.
Она с самым хмурым выражением лица повесила карабин на плечо стволом вниз и отвернулась.
— Лена…
— Да? — остановилась и вскинула голову.
И тихо, чтобы никто не слышал, шепчу:
— Я тебя люблю, дочь. И горжусь.
Где-то далеко послышался шум мотора — видимо, ребята решили рискнуть и двинулись напрямую через овраги. В принципе это уже не овраги — широченные ложбины между холмами, и там вполне можно проехать, если не слишком увлекаться скоростью. В былые времена сам любил зимами погонять там на снегоходе за зайцами. Я на снегоходе, а зайцы от меня бегом. Но это когда-то, а сейчас звук приближающейся машины был дик и непривычен. Дело в том, что движущийся автомобиль привлекает тваренышей. И это, пожалуй, единственное, что заставляет их собраться вместе. Тот случай в первую зимовку — исключение, подтверждающее правило.
Мы у себя из всей техники рискуем использовать только мотоблоки, и то единственно для вспашки огородов. Один пашет — четверо по периметру с ружьями. Потом меняются, и так всю посевную. И бензин безумно дорогой — все окрестные заправки за три года выцежены досуха. Только иногда удается разжиться, когда Шумиловская дивизия отправляет караван в Кстово, на нефтеперегонный завод. Не знаю, как туда, но обратно бензовозы в сопровождении бронетранспортера летят на огромной скорости, а увязавшуюся стаю на подступах к КПП отсекают огнеметчики. Пару раз из десятка вышедших машин возвращалась только половина.
Шум все ближе. Если еще и эти притащат за собой хвост…
— Ребята, к берегу не подходить, и держитесь ближе к средине.
Сам киваю Андрею и шагаю в воду. Звери ее не любят. Во всяком случае, до сегодняшнего дня не любили. И здесь мелко — в десяти метрах не выше пояса. Не допрыгнут. Лучше оказаться мокрым и смешным, чем сухим, но дохлым.
— Чертобой, ответь буханководу! — Ага, ладно, хоть сообразили.
— Старший слушает.
— Михалыч, мы на подходе.
— Да слышу, слышу… Гостей мне на жопе не тащите?
Кто-то в лодке заржал, но тут же поперхнулся, получив по ребрам маленьким Ленкиным кулаком.
— Смотрим, Михалыч. Все чисто.
Чистюли, бля. Ну, ничего, бывает и из духовных на всю башку вегетарианцев нормальные люди получаются. Но кто бы знал, сколько нервов и крови мне это стоит!
Машина остановилась метров за пятьдесят. Да, за ними действительно никто не увязался. И это наводит на некоторые размышления — обычно такое событие, как выезд автомобиля, твареныши никогда не пропускают. Не могут же они все лежать здесь на берегу?
— Николай Михайлович, — прибывший старшим тревожной группы Пашка Острогин держится настороженно и чуть смущенно, видимо до сих пор не может забыть курс молодого бойца, пройденный под моим командованием, — Валерий Дмитриевич просил передать.
На траву опускается увесистая сумка.
— Сколько?
— Две с половиной сотни.
Так… еще наш неприкосновенный запас посчитать, и осталось еще… В крайнем случае, если покажется мало, у дяди Вани перехвачу. В конце-то концов, мы не собираемся вести в Ворсме полноценные боевые действия. Всего нужно — пошарить в стоящей как раз на окраине больнице на предмет лекарств и пройти чуть дальше за речку. Там когда-то были две аптеки и магазин «Удачный». Хм… название по нынешним временам звучит чуть ли не насмешкой. Но это — основная цель рейда.
Да, никакой романтики, одни меркантильные интересы — идем за обычными семенами. Теми самыми, что продавались в прямоугольных красочных пакетиках. Правда, большинство из них были гибридами с маркировкой F1, через что и страдаем. Дело в том, что потомство этих мутантов не имеет родительских свойств. А еще через год можно вообще остаться без урожая. Вот и стараемся отыскать в обломках старой жизни стратегические запасы.
А рыцари без страха и упрека, объявившие тваренышей средоточием мирового зла, как-то быстро заканчиваются. Не нужно делать из войны культа — посвятив себя борьбе с тем самым злом, ты просто рискуешь потерять немногое оставшееся добро. Нет, с большой буквы — Добро.
Философствую, мать… Сорок шесть лет — не старость, но последние три года можно считать один к десяти. Имею право поворчать.

Рыбаки уже закончили проверку сетей и упаковали сдутые лодки в «уазик». Рядом лежит мешок с сегодняшним уловом. Килограммов сорок — для восьмидесяти с лишним человек не бог весть что, но все-таки… Мелочь засолим на зиму — тузлук с прошлых посолов хоть и вонюч неимоверно, да какой уж есть, запасы соли не безграничны. Хорошо еще, что удалось поживиться на складе магазина в Солонском, обезлюдевшей деревне это все равно не пригодится.
— Папа…
Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с дочерью:
— Да?
— Ты не забыл?
— Помню, душа моя.
В глазах у Лены зажглись огоньки — так я называл ее в раннем-раннем детстве, когда перед сном желал спокойной ночи. Завтра день рождения, тринадцать лет. «Сайга» была подарком в прошлом году, сегодня ждет чего-то большего. Не буду разочаровывать ребенка:
— Если не успеем вернуться, загляни в кузницу. За горном на полке сверток.
— Та самая сабля? — Дочь радостно взвизгнула и захлопала в ладоши.
— Шашка.
Андрей отвернулся, пряча улыбку. Наверное, с его легкой руки среди детей в поселении поползли удивительные слухи о волшебном клинке, который безлунными ночами куют два Чертобоя. Пусть их… Не будешь же объяснять малышне, что времени катастрофически не хватает даже на самое необходимое, и если заниматься игрушками, то только за счет сна. Пусть верят в сказку.
А волшебный клинок… не им говорить, что без тяжелых и упорных тренировок волшебство просто не работает. Халява кончилась, когда началось Нашествие. Пусть хоть детство останется.

ГЛАВА 2

Мы проводили взглядами «уазик», увозивший рыбаков с их добычей, кучей трофейных голов, и только тогда чуть-чуть расслабились. Я не просто сел — рухнул в траву, не удержавшись на резко ослабевших ногах. По-хорошему, нам бы сейчас завалиться часа на четыре в баню, исхлестать друг о друга несколько веников, а потом употребить стакан-другой настоянной на травах самогонки и провести вечер у самовара под неспешные разговоры. Тогда бы отпустило. В принципе, так бы и сделали, но нужно проверить возникшую мысль.
— Андрей, как рука?
— Ерунда, — отмахнулся сын. — Вскользь когтями задело. Да я обработал…
— Таблетку съел?
— Угу.
Таблетками мы называли круто просоленные кусочки сырой печени тваренышей, запаянные утюгом в полиэтилен. Они могли храниться неделю и использовались для профилактики заражений. Уж не знаю, что там содержится, но действует лучше всякой противостолбнячной сыворотки и прочих… Если нет соленой — едим и свежую, еще теплую. С пятой-шестой попытки, когда блевать становится нечем, получается. Дело привычки.
Андрей лежит, не снимая бронежилета, на чистой куртке, экспроприированной у тревожной группы, и блаженно щурится на солнце, шевеля пальцами босых ног. Портянки предусмотрительно повесил на воткнутые с подветренной стороны палки. Армейские берцы у нас тоже не прижились. То ли дело яловые сапоги — хоть и потяжелее кирзачей, но крепче и надежнее. А эти шнурки, носки… только понты перед девками колотить. На плечи привычно давит кольчужный воротник, собранный из мелких шайб Гровера. Такой в совсем древние времена смог бы выдержать и удар меча. Что еще в нашей экипировке? Пластины, прикрывающие сокровенное… Бывало, и выручали.
— Ну что, пошли?
— Пошли.

Дальше отправились привычным порядком, внимательно глядя под ноги. Обычно твареныши не оставляют следов — зверь чуть побольше кошки, с мощными задними лапами, хотя передвигаться предпочитает на четырех, идет легко и бесшумно, практически не оставляя следов. Но сегодня собралась громадная стая, так что можно рассчитывать на успех.
— Стой! — Мы уже приближались к северной оконечности озера, небольшим заливчиком уходившего в крутой берег, когда я увидел просвет в зарослях.
Ее трудно было не заметить — широкая тропа, а на истоптанных камышах с заплывающими вмятинами от чьего-то бега то, что еще недавно было человеком. Тройка тваренышей обглодала бы дочиста, но большая стая просто разорвала жертву в клочья, растащив кости.
— Женщина? — предположил Андрей. — Размер ноги маловат.
— Может быть, сейчас уже не определишь.
— А это? — Почти у самой воды валялся изящный никелированный револьвер.
Я наклонился и поднял игрушку — блестящую безделушку с перламутровыми накладками рукояти.
— Газовый, все заряды потрачены. — Озеро плеснуло, принимая бесполезную и опасную исключительно чувством ложной безопасности железяку. — Идиоты…
Да, женщина. Была. Чуть дальше повис, зацепившись за куст, черный беретик с нашитым красным треугольным флажком и прилипшими внутри длинными волосами. Милитари-стиль. Они что, уроды, на сафари решили скататься? Они, потому что где-то должны быть еще кости — в одиночку эта дура сюда просто не добралась бы.
Очередная находка. «АКСУ» — полицейская плевалка с пустым магазином. Заберу и дома повешу, как напоминание. Дохлый твареныш и пятна крови. Кого-то зацепила еще. Россыпь гильз в траве. Надеялась уйти к озеру и отсидеться в воде? Вполне.
След уводил все ближе к Фроловскому. Если бы мы вышли на час раньше, то вполне услышали бы стрельбу.
— Пап, впереди!
— Вижу.
Это мужик. Тоже был. Уцелевшая высокая берца большого размера, второй нет. Шнуровка погрызена — зверье добиралось до того, что оставалось внутри. Отстреливался лежа? Все гильзы справа. Тут же помповое ружье, не знаю какой марки, слишком все запачкано кровью. На вид не определю — до Нашествия оружием не очень-то интересовался, хватало старой, доставшейся по наследству «тулки». Она и сейчас в железном шкафу. Там, далеко, в старом доме, в котором не был уже три года. Дальше ничего не нужно было искать — все читалось как на странице раскрытой книги, к сожалению, трагической. Здесь беглецы останавливались, сделав несколько выстрелов. Вот небольшая лунка от разорвавшейся гранаты и три дохлых твареныша. Еще один, убитый из ружья.
— Чертобой, базе! — опять вызывает Сотский.
— Младший слушает, — ответил Андрей.
— Машина добралась, у нас норма.
— Добро. Мы в порядке, выходим к Фроловскому.
— Хорошо, отбой. Гусева я предупредил.
Сын недовольно чертыхнулся и сунул рацию в грудной карман. Давно хочу купить у шумиловцев гарнитуры. Такие, как в старых фильмах, когда можно переговариваться, не занимая рук. Но дерут безбожно — любая радиостанция даже не на вес золота, потерявшего ценность, она идет по цене жизни. То китайское барахло, которым были завалены магазины перед Нашествием, за редким исключением, давно вышло из строя, не выдержав нагрузок, и новую, нормальную, можно только выменять у военных или найти случайно.
Впереди показались крыши. В отличие от нашего Дуброво эта деревня раньше была вполне населенной, сюда даже ходил рейсовый автобус из Павлова. Дорога, конечно, и тогда оставляла желать лучшего, но, во всяком случае, выбоины в асфальте иногда заделывали. Через Фроловское мы ездили в плохую погоду — короткий путь заканчивался шестью километрами грунтовки, а тут хотя и дальше, но зато твердым покрытием. Люди в деревне продержались достаточно долго после начала Нашествия — четыре месяца, и ушли в Грудцино только осенью, пустив впереди себя чудом уцелевших коров. Ушли все пятеро.
Последнюю жертву тваренышей нашли у ручья — видимо, человек провалился, когда под ногой сломалась гнилая доска мостка, и упал. Ни гильз, ни оружия рядом не было.
Следы вели дальше, мимо сгоревших когда-то домов к полуразрушенной церкви, восстанавливать которую совсем было собрались три года назад. Успели поставить леса и завезти кое-какие стройматериалы. Пачки красного кирпича и сейчас стояли, шелестя обрывками упаковочной пленки. А за ними…
— Бля-а-а! — не сдержался Андрей, увидев «Тойоту-Лэндкрузер» с тонированными наглухо стеклами, повернутую к нам черным блестящим боком.
Дверки закрыты, а по обеим сторонам от машины несколько застреленных в упор тваренышей. Видимо, водитель и пассажиры выскочили одновременно, открыв огонь, а затем бросились прочь. И зачем было убегать? Внутри безопаснее. Относительно безопаснее — звери не смогут забраться внутрь, но и не выпустят наружу. Сиди, пока не кончатся продукты.
Ответ нашелся почти сразу же, как я осторожно приоткрыл водительскую дверку — твареныши попали в салон через выбитый выстрелом люк. Кажется, они запрыгнули на крышу остановившегося автомобиля, а водитель или пассажир саданул прямо сквозь стекло. С испуга или от неожиданности? Какая теперь разница… Еще одному зверю свернули голову голыми руками — валяется, закрывая рычаг скоростей. На лобовике кровь… Человеческая?
На заднем сиденье что-то шевельнулось, и я резко отшатнулся, захлопнул дверь. Андрей шагнул ближе и направил ружье на «Тойоту»:
— Там?
— Ага, сзади…
— Откроешь? А я…
— Погоди, сам… У меня кучнее бьет.
— Хорошо.
Сын тихонько, кончиками пальцев вытянутой руки, потянул ручку на себя. Тишина… Только дрогнуло свернутое одеяло и послышался еле-еле слышный, на грани восприятия, писк. Я еще толком ничего не понял, а Андрей уже забросил двустволку за спину и потянулся внутрь:
— Здесь ребенок, пап. Маленький совсем.
Теперь понятно, зачем люди уводили стаю от машины. Пусть им хорошо там, на небесах. Не знаю, как жили раньше, но умерли достойно, в бою. Спасая вот этого крохотного малыша. Там же на сиденье пузырек с соской. В нем темно-желтоватая жидкость. Чай? Попробовал на язык и сплюнул — маковый отвар. Напоили заранее, еще во время погони, чтобы уснул и не выдал себя плачем или движением. Господи, ну для чего нужно было тащить ребенка в гарантированно самоубийственную поездку?
Тем временем Андрей откинул уголок одеяла, закрывающий лицо найденыша. Малыш, не открывая глаз, заворочался и открыл рот, смешно захлопав губами. Орать не стал.
— Правильно, — одобрил сын. — Мужчины не плачут!
— Ты в его возрасте тоже не плакал — пароходной сиреной вопил. В багажнике вещи глянь, может быть, перепеленать нужно?
— Сейчас. — Андрей передал сверток мне. — Только я пеленки менять не умею. Поможешь?
— Учись сам. Считай, что экзамен на звание молодого отца сдаешь.
— Я?
— А чего такого? Когда-то надо. Почему не сейчас? От тебя внуков хрен дождешься, а тут раз… и готово.
— Да, но… — По-моему, он не уловил иронии.
— Чай, не девка, в подоле притащившая. Одинокий мужчина с дитем всегда вызывает уважение у женщин. Правда, пополам с жалостью.
— На фиг надо. — Андрей был прикрыт дверкой багажника, потому его возражения звучали как-то неразборчиво и неубедительно. — О, смотри, целая сумка с молочными смесями! И даже памперсы!
Смотреть не стал — кто-то должен присматривать за местностью. Хотя разум и утверждал, что все твареныши ушли за беглецами и потом остались валяться без голов на берегу озера, но жизненный опыт, основанный на воспоминаниях седалищного нерва, спорил с ним. Устраиваю малыша поудобнее на сгибе левой руки, прижимая тихонько к бронежилету. Симпатичная мордашка — на вид месяцев шесть. Плюс-минус недели две. Слава богу, в возрасте детей немного разбираюсь.
— А чего дальше делать? — Андрей захлопнул багажник и с любопытством естествоиспытателя разглядывал упаковку подгузников. — Может, ты?
— Нет уж… тренируйся.
— А-а-а… а давай!
Я положил ребенка на капот и отошел в сторону, продолжая наблюдать за улицей. Через пару минут, не меньше, за спиной раздался удивленный возглас:
— Пап, так это же девчонка!
— Тем более.
— Что — тем более?
— А все! Пошевеливайся, давай… папаша.
Андрей запыхтел, но воспитание не позволило высказать вслух всю полноту чувств. Справился довольно быстро.
— Дальше что? Грудью кормить не буду, нету ее у меня…
— Поговори еще! — И не оборачиваюсь. Пряча улыбку.
Девчонка. Девчонка — это хорошо. Это наше будущее. Если оно есть. Ладно, не отвлекаемся на лирику. Открываю дверку и лезу на водительское сиденье. Ключ в замке зажигания.
— Ну что стоишь? Залезай.
Сын смотрит непонимающе — за три года опасность езды на машине осознана настолько, что «Тойота» уже не воспринимается как средство передвижения. Добыча, трофей, с которого можно снять очень много полезного в хозяйстве — да. Но ездить — нет. Но придется.
Чуть сдвинул кресло назад — покойный водила был меньше ростом. Поворот ключа — зажужжал бензонасос, стрелка топливного датчика показывает больше половины бака. Это хорошо. Черт, а где педаль сцепления? Ах да, коробка автомат… Заводим… надо же, заработала… мощно и почти бесшумно.
— Садишься или нет?
— На хрена? — Андрей, не выпуская ребенка из рук, садится сзади, кладет сверток рядом и опускает стекло.
— Застудишь девчонку.
— А стрелять как? Да я ее еще курткой прикрою.
— Как знаешь. — Включаю заднюю передачу, и «Лэндкрузер» пятится, выбираясь на более-менее приличный кусок улицы. — Поехали!
Разворачиваюсь, въехав кормой в одичавшие смородиновые кусты, и выруливаю на асфальт. Левая рука привычно толкает вперед рычажок поворотника. Надо же, столько времени прошло, как в последний раз сидел за рулем, а все делаю на автомате. Взял левее — упавший забор, конечно, не ахти какая помеха такому танку, но поймать колесом ржавый гвоздь сотку — немного не то, что нужно именно сейчас. И резко вправо, под горку, где после двойного поворота начинается прямая дорога на Грудцино. Андрей молчал, но в зеркале заднего вида отражалось его лицо с нервно прикушенной нижней губой. И тревожные взгляды на малышку.
Ехать всего шесть километров. С одной стороны тянутся зарастающие березняком поля. Никогда раньше не понимал поэтов и ностальгирующих по березкам эмигрантов. Сейчас не понимаю тем более. Красиво. Да… белые стволы… шелест листьев под легким ветерком. Но они же — знак беды, знак брошенных полей и обезлюдевших деревень. Наверное, так же было почти сто лет назад, после Гражданской войны.
С другой стороны — болотистая низина с разлившимся ручьем. Сразу за ним уходят вверх лесистые холмы. До Дуброво по прямой — рукой подать, но нам в обратную сторону. А впереди, справа, кладбище синеет оградами. Старое кладбище, на нем уже не хоронят. Пробовали один раз, но твареныши атаковали процессию, и хоронить пришлось на трех человек больше. А ночью звери раскопали свежие могилы. Теперь кладут внутри деревенской территории, рядом с северной сторожевой башней. У нас то же самое — жить хреново, а помереть — еще хуже.
Да что все о грустном? Тут же магнитола есть, сейчас музыку поставлю. Проигрыватель подмигнул синим огоньком и включился с середины песни, не дослушанной прежними хозяевами «Тойоты». Я вздрогнул, услышав знакомые переливы гармони в проигрыше. Мистика… таких совпадений просто не бывает… не может быть. Но оно было. Из многочисленных динамиков — голос:

Где теплый ветерок
Смотрит изумленно,
Синие кресты
Помня поименно…

Руки стискивают руль. Но песня звучит…

И все слова бесполезны,
И ничего не исправить.
Придется в банке железной
Букет ромашек поставить.
Пускай стоит себе просто,
Пусть будет самым красивым,
На деревенском погосте
Страны с названьем Россия.

Ну что же мне так хреново? Настолько, что нажимаю на тормоза и лезу в боковой карман куртки, где лежит плоская фляжка с самогоном. Рука, откручивающая пробку, дрожит. Глоток… еще один… Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, оставив привкус дубовой коры и липового цвета. Не ожидал, что прошлое догонит и ударит так безжалостно. Именно эту песню я слушал дома в последний день. Слушал, а потом выключил комп и уехал на дачу. И больше не было ничего… Не стало прежней жизни, в один момент рухнувшей под ударом Нашествия.
Оно началось не сразу, но об этом никто не догадывался. Просто весной, когда сошел снег, люди стали находить на земле маленькие перламутровые шарики, светившиеся изнутри в темноте. Даже искать не нужно было, они усеяли все, начиная от газонов в городе до полян в лесу. В лесу меньше — казалось, что «ледяной жемчуг», так его назвали, притягивался к большим скоплениям людей, потихоньку перемещаясь самостоятельно. В тех краях, где зимы не было, они появились тоже и в тот же день. Вечером нет, а утром…
Поднятая было шумиха быстро утихла, когда ученые, исследовавшие необычный феномен, бессильно и недоуменно развели руками, не в силах внятно объяснить его происхождение. Говорили что-то о неспособности современной аппаратуры, сверхпрочности объекта, непроницаемости для рентгеновского и прочих излучений… Точку в спорах поставили американцы из Массачусетса, заявив, что феномен безвреден, следовательно, не стоит выеденного яйца.
Новый виток истерии начался чуть позже, когда военные обнаружили какое-то излучение от больших скоплений «ледяного жемчуга», мешающее наведению ракетных боеголовок и работе спутников связи. Даже предприняли попытку скупки, а потом и конфискации шариков. Но излучение пропало сразу же после увеличения ассигнований на исследование в несколько раз. Вояк обвинили в мошенничестве — российским сурово погрозили пальцем, у американцев отправили в отставку целого полковника, в Китае же это стало прекрасным поводом устроить чистки генералитета. Чем закончилось в других странах, СМИ не сообщали — как раз грянула очередная свадьба британского принца, потом его же не менее громкий скандал и драка с любовником… Не до того было.
А «ледяной жемчуг» стал обычным курьезом природы и последним писком моды. Выяснилось, что под действием тепла человеческого тела он не только светится в темноте, но и растет в размерах — шарики величиной с вишню за две недели успевали вымахать до габаритов футбольного мяча. Освещение из больших шаров получило популярность не только в спальнях. В ночных клубах развешивали целые гирлянды, приспособив волейбольные сетки — мягкое свечение успокаивало агрессивных, подбадривало робких, отрезвляло пьяных и кружило головы трезвым. А причудливая игра света притягивала, заставляла прижать ладони, согревая прохладную, чуть шершавую на ощупь поверхность «жемчужины».
Опять начался шум в газетах и Интернете — на этот раз врачи выступили с утверждением, что неизученный феномен является каким-то там гипноглифом и вызывает болезненную привязанность. Не знаю, может быть, так оно и было. Нас самих спасло маниакальное пристрастие моей жены к чистоте — все найденное дочерью на улице тщательно осматривалось и незамедлительно выбрасывалось на помойку. Светящийся феномен не стал исключением.
Все случилось одновременно во всем мире одиннадцатого, а где-то еще десятого июня — твареныши вылупились из «жемчужин», как цыплята из яиц, что, впрочем, не помешало им оказаться хищниками. Теплокровными, зубастыми, ядовитыми, с короткой серой шерстью и невероятно прожорливыми. Не знаю… наверное, мало кто пережил первую ночь Нашествия — говорят, что к утру города напоминали Дрезден сорок пятого года из-за вспыхнувших многочисленных пожаров. Горели квартиры, дома, горели автозаправочные станции, столкнувшиеся на улицах автомобили… Тушить было уже некому.
Нас это все миновало — мы выехали на дачу в пятницу сразу после обеда, чтобы успеть проскочить выезд из города до пробок, и к тому времени уже спали. Я только засиделся на кухне с ноутбуком и кружкой чая, зависнув на одном из форумов. А около полуночи перестал работать USB-модем, и без того в наших местах жутко тормозящий. Так и пришлось выключать и ложиться. Все равно собрался подняться пораньше и сбегать по прохладе в ближайший лесок за лисичками.
Сходил, бля, за грибочками… Утром проснулись от отчаянного визга Бобика, мелкой дворняги, которого в дом ночевать не пускали. Как был, в трусах и босиком, я выскочил на улицу с прихваченным по пути топором — пес катался по земле, сцепившись с чем-то серым и зубастым. И вылетел из свалки с разорванным горлом. В следующий момент неизвестный зверь бросился на меня, оскалив пасть. В нее и вбил с размаху топор. Так и оставил, убегая на ставших вдруг ватными ногах. Подобрал только потом, когда после недельного добровольного заключения осмелился выбраться и дойти до машины, где в багажнике лежал пакет с макаронами.
А Интернет не работал. Через три дня отключилось электричество. Радиоприемник в мобильном телефоне ловил панические крики испуганных людей. Станции прекратили работу раньше, чем сел аккумулятор. Мы ничего не понимали, только разглядывали в окна изредка пробегающих по улице тваренышей. И просыпались по ночам, когда они начинали царапаться в железную дверь.
Вторая неделя оказалась самой тяжелой — продуктов привезли с собой только на выходные, рассчитывая в воскресенье вечером вернуться домой, и они закончились. Мои молчали, но я видел, какими глазами смотрела дочь на последний кусок черствого хлеба, разломленный пополам. Ей и матери. Деваться было некуда — нашли две старые косы, обмотали нижние части изолентой поверх тряпок и с таким оружием отправились в огород. Ведро спелой клубники стало праздником, а охапка зеленого лука — основным блюдом. Приносили молодую свекольную ботву, из которой варили суп с четвертинкой бульонного кубика, и мелкий, еще не вызревший крыжовник, сводивший скулы лучше лимона. Двух зарубленных тваренышей выкинули. Да… поначалу выкидывали…
Следующую вылазку сделали на фермерское поле, начинающееся сразу за огородом. Там выкапывали посаженную по весне картошку — некоторые клубни можно было есть. Набирали и новый урожай — размером с горошину или чуть крупнее, но хоть что-то… Выжили, только отражение в зеркале вымученно улыбалось воспаленными глазами и качало седой головой.
К августу стало легче, значительно легче. Удалось насолить грибов — в саду на срубленных старых вишнях дружно пошли опята — и огурцов, горьких из-за плохого полива. Картошку уже не делили по две-три штуки каждому, ели каждый день, запекая в печке. Сделали запасы, даже добрались до колхозной пшеницы, перестоявшей и почти осыпавшейся. Но тем не менее варили и ее, пропустив через мясорубку. И намолотили вручную шесть полных мешков.
В сентябре, воспользовавшись теплым и сухим бабьим летом, закончили строительство высокого, в два с половиной метра, забора, разбирая на доски старые сараи. Так уж получилось, что в свое время я купил сразу четыре участка подряд в улице, на двух из них оставались вполне нормальные бревенчатые домики с хозпостройками. Для себя построил новый, в полтора этажа, считая с мансардой, а эти планировал разобрать и пустить на переделку под баню. В кредит, который так и остался невыплаченным. Да и черт с ним, честно говоря. Не думаю, что есть кому возвращать.
Стало безопаснее. Первый раз за последние месяцы увидел улыбку дочери, когда она вышла и подставила бледное лицо под осеннее солнышко. Андрей тогда ушел в сад и долго не возвращался. Я не стал окликать, лишь смотрел издали, как он сидит под яблоней, глядя в одну точку, и как бежит струйка крови из прокушенной губы. В тот же день, ближе к вечеру, завели мотоблок и распахали целину под будущий огород, перемолотив безжалостно все клумбы — стало ясно, что домой больше не вернемся. Мы здесь навсегда.
По первому снегу, ориентируясь на дымок из печной трубы, пришли люди из располагающегося неподалеку экологического поселения. Знаете, таких, что, начитавшись тонких зеленых книжек, продавали квартиры и «уходили на гору спасаться»? Впрочем, спаслись на самом деле. Из четырехсот с лишним человек выжило девяносто восемь. Те, что зашли к нам, добывали так и не убранную с полей картошку, благо земля еще не успела промерзнуть. Копали, ежедневно теряя кого-то в своих вылазках. На следующий день появился их командир, Валера Рябинин — это уже потом он стал Сотским, сменив фамилию на заработанный потом и кровью позывной. Как и мы…
Пришел с просьбой переселиться поближе к нам, в деревню. Без запасов и дров, на голых участках, где кроме бурьяна и тонких березок не росло ничего, поселенцы не имели шансов пережить наступившую зиму. А тут сразу за огородами — сорок гектаров неубранной картошки. Перебирались неделю, занимая несколькими семьями брошенные дома с заколоченными окнами, затягивали пустые проемы пленкой, ремонтировали печки, кое-где попросту рухнувшие. Хватило не всем — у кого не было детей, тем копали землянки, вычерпывая посменно жидкую грязь пластмассовыми ведерками. Лепили временные печурки из глины, почти везде по-черному. Пережили и это, потеряв шесть человек.
К Новому году обустроились. И сразу после него пришла беда. Хотя… может быть, с точки зрения прошлого, мирного времени, это было бедой. В новых обстоятельствах — недоразумение. Страшное и дикое, но недоразумение. Помню недоумевающие глаза людей, когда из трубы одной из землянок потянуло жареным мясом. И их же, испуганные, раскрывшиеся от ужаса при виде отрубленной женской головы. Людоедство… Может быть, и правда жена Артура Вилковского умерла от цинги — слабая и болезненная, она ходила бледной тенью, с трудом передвигая опухшие ноги. Или он ее убил… Неважно.
Тогда мы с Андреем и начали зарабатывать свою мрачную репутацию безжалостных отморозков. Пинками выгоняли людей на улицу, где на старом тополе приготовили проволочную петлю. Смотреть на повешение собрали всех, в том числе и детей. Оглашения приговора не было, как и последнего слова приговоренного — просто выбил ногой табуретку. Труп провисел до весны, только тогда его сняли и выбросили в овраг.
А я занялся оружием, соорудив импровизированную наковальню из обрезка рельса. Грел поковки в обычной печке и за неимением подходящей кувалды работал обухом тяжелого колуна. К тому моменту, когда стало совсем голодно, были готовы две уродливые сабли, и мы с Андреем ушли на охоту.

— Пап, ты чего? — Голос Андрея пробился через воспоминания.
Бросил взгляд на панель, где светятся цифры электронных часов. Две минуты, всего две минуты… А показалось — прошла вечность. Так и сижу, нажав на тормоз, а в правой руке до сих пор фляжка. И проигрыватель молчит, наверное, это была последняя песня на диске.
— Не обращай внимания, так, нахлынуло что-то. Поехали дальше.
В зеркале вижу, как сын понимающе кивает. Встречный ветерок играет его давно не стриженными волосами, в которых блестит на солнце ранняя седина. Вот уже и седой. А вроде бы недавно носил на руках, катал в коляске, потом водил в детский сад и музыкальную школу, где преподаватель игры на гитаре вечно возмущался сбитыми на тренировках костяшками пальцев. Когда это было? Недавно. И давно.
— Андрюш, вызови Грудцино, они уже в прямой видимости.
— Угу. — Через пару секунд послышалось тихое: — Птицефабрика, ответь Чертобоям.
Откликнулись не сразу, пришлось повторять еще и еще. Наконец динамик захрипел, коротко бросив:
— Курятник, тьфу, Птицефабрика слушает!
— Димка, ты?
— Ага, Гусь-двенадцатый у аппарата.
У Грудцино был общий на всех позывной, полученный в честь самого старшего жителя и основателя нынешнего поселения, дяди Вани Гусева. Его многочисленные потомки, включая правнуков, уже именовались «номерными гусями». Этот, двенадцатый, если не ошибаюсь, один из внуков.
— Чертобой, вы где? Будьте осторожны, со стороны Фроловского какой-то ублюдок прет на джипе, может тащить за собой стаю.
— Дим, это мы едем.
— Ой, — поперхнулся невидимый собеседник. — Извини…
— Ничего. Но запальники на огнеметах все равно не тушите.
— Добро, ждем. Деда сейчас предупрежу.

ГЛАВА 3

Деревянный забор, потемневший под дождями, кое-где бетонные плиты с квадратиками в шахматном порядке, поверху — колючая проволока. У нас так же — зимой. Когда надувает сугробы выше человеческого роста, она спасает от попыток тваренышей перепрыгнуть. Если кому-то и удастся, то внизу, по всему периметру стены, перевернутые зубьями вверх бороны. Еще ни разу ловушка не пригодилась, но для успокоения души острия затачивали ежемесячно.
Вся деревня сгруппировалась вокруг нескольких пятиэтажек, водонапорной башни, по совместительству сторожевой, и сельсовета. В последнем больница, или амбулатория, как ее тут называют. Огороды в стороне, обнесены частоколом и высоким плетнем с все той же колючкой. Здесь народу значительно больше, чем у нас, так что есть кому присматривать за оградой, поддерживая и ремонтируя.
А вот и ворота. Притормаживаю и жду, когда откроют створки, возмущенно визжащие проржавевшими петлями. Не смазывали никогда, не было случая. Обычно пользуются калиткой, а тут машина. Здоровый мужик, толкающий воротину, смотрит хмуро и блестит золотым зубом. Понимаю, что их когда-то было три, но и ты пойми, мужик, — не стоила твоя наковальня запрошенного центнера мороженой рыбы, ну никак не стоила. Из приспособленного под КПП магазинчика, в былые времена стоявшего как раз на повороте к пятиэтажкам, выглядывало еще несколько недовольных физиономий. Да, не любят нас здесь. И в карты больше не хотят играть — дикие люди, дети полей.
Официальные лица встретили более благожелательно. Имея свой интерес, они не могли себе позволить отрицательные эмоции по отношению к основным поставщикам голов тваренышей. Особенно местный врач, он же Гусь-восемнадцатый, лучший, можно сказать, мой клиент.
— Николай Михалыч, какими судьбами?! — Дядя Ваня полез обниматься, едва я вышел из машины.
Вот уж кому абсолютно наплевать на любое мнение, общественное оно или личное. Отпраздновав девятнадцатилетие в Праге сорок пятого года, в свои восемьдесят девять он оставался крепким стариком с ясным умом и до сих пор не упускал случая хлопнуть рюмочку-другую. Деревню же держал жестко, в корне пресекая робкие ростки демократии. Тиран и диктатор, что, в принципе, и привлекало. Я тоже довольно старомодный человек и либеральных ценностей нажрался еще до Нашествия. Хватило до сблева… Особенно в конце восьмидесятых — начале девяностых, когда на крики «мы тебя туда не посылали!» отвечал ударами в орущую пасть. За что и получил три года условно. Падлы…
— Ну что, Михалыч, ванну и чашечку кофе? — Гусев действительно был рад моему приезду.
От кофе не откажусь — у нас его нет и не было никогда. Даже из рейдов не приносили, всегда находилось что-то более ценное. А ванна… это, конечно, шутка. Мощности здешнего ветряка еле-еле хватает, чтобы наполнить бак водонапорной башни, а потому вода расходуется экономно, только на приготовление пищи. И унитазы поснимали во избежание искушения. Сортиры на улице, как и бани, в которые ходят мыться, а не париться. Недостаток дров, вот главная проблема Грудцино. Газ, проведенный сюда пятнадцать лет назад, отучил делать запасы, а почти все деревянные дома, покинутые жителями, уже разобрали. Это мы лесовики, да и при расчистке заросшей тополями деревни заготовили не на одну зиму, у местных же поход за топливом считается за подвиг.
Через двадцать минут я блаженствовал в мягком кресле с большой кружкой в руке. Андрей предпочел чай, тоже из старых запасов.
— Дядь Вань, а ведь мы к тебе по делу.
— Да? — почти натурально удивился Гусев. — А я-то, старый пень, думал, что просто на прогулку выехали. Или за грибами там…
— Ага, — соглашаюсь и киваю на сына, придерживающего на коленях ребенка. — И попутно в капустных зарослях детишек поискали. Дед, нам коза нужна.
— Так заведи.
— Так продай.
Дядя Ваня задумался. Наверное, размышляет, сколько с нас слупить за редкую теперь животину. И ведь заплачу, отдам все, что потребует. Иначе малышку не выкормить. Сейчас, летом, еще можно давать всякие там протертые овощи и фрукты, а зимой? Солеными огурцами? Из всей живности в Дуброво остались только мыши — единственной собакой был покойный Бобик, а привезенных кошек поселенцы-экологи съели в первую очередь. Коров и коз тем более не бывало.
— Козу, говоришь? — Гусев прищурил левый глаз. — Так забирай. В приданое!
— Кому?
— А забирай вместе с козой мою правнучку. Машку… или Любку — на выбор. Андрюху вот своего оженишь.
— Кого? — протянул Андрей и отставил в сторону кружку с чаем. — Так они же у тебя, дядь Вань, страшные. И та и другая.
— А у тебя что, невест перебор? — парировал дед.
— И жирные, — упорствовал сын. — Жопа в двери не пролезет.
— Целее будут! — Разговор продолжился на повышенных тонах. — Забирай обеих и из дома не выпускай!
— Да я лучше на Дуньке Кулаковой женюсь!
— Тихо! — Пришлось осторожно, чтобы не расплескать кофе, ударить кулаком по столу. — Так что, дед, продашь?
Гусев нахмурился и долго не отвечал. Я ждал. Не в первый раз отбиваем матримониальные поползновения, сейчас успокоится, переживая очередной отлуп, и отойдет. Да, конечно, Андрея оженить было бы неплохо, не все же обходиться сердобольными вдовушками, но уж больно страшны предложенные заразы. А вдвоем — в два раза страшнее.
— Сменяю. — Наконец председатель очнулся от раздумий и обид. — На десять мешков муки сменяю.
— Да ты что, сдурел? — ахнул я. — Да мне в три года не расплатиться.
— Знаю, — согласился дядя Ваня. — Но не тебе одному людей кормить нужно. Чем буду, хреном своим? Козу заберешь сейчас, расплатишься потом, по мере возможности.
— Но полтонны…
— Думай, Михалыч… думай.
Я и думал, прокручивая в уме возможные варианты. Андрей осторожно кашлянул и пригладил усы. Кажется, у него появилась хорошая мысль, иначе зачем бы подавал знак о необходимости разговора без свидетелей. Да, по-любому надо соглашаться.
— Ладно, Иван Федорыч, уговорил ты меня. Забираю.
— Только козу? — на всякий случай уточнил Гусев.
— Не только, — но при виде вспыхнувших глаз председателя безжалостно уточнил: — Девок не возьмем. А вот три сотни патронов пусть в багажник загрузят.
— Сколько?
— Три, и ни одним меньше. Заспиртованные железы занесу при случае.
— Не понял. — Дядя Ваня даже привстал с кресла. — У вас там что, еще одно Нашествие было?
— Стаю у озера постреляли.
— Большую?
— Да уж не маленькую.
— Вот еп…
— Не матерись при ребенке, дед.
— Этому ребенку давно пора своих иметь.
Андрей жизнерадостно заржал и покачал завозившуюся девочку:
— Так есть уже. И это при ней не нужно ругаться.

Выехали обратно на закате, чтобы успеть засветло вернуться в Дуброво. Понятно, что о рейде в Ворсму даже не вспоминали. Ладно, завтра сходим, если ничего больше не помешает. За руль посадил Андрея, а сам с малышкой расположился на заднем сиденье. Она уже оклемалась от действия макового отвара, и сейчас, накормленная какой-то быстрорастворимой кашей из банки и вполне довольная жизнью, весело агукала, прислушиваясь к стуку в багажном отделении. Там били копытами в борт две связанные по ногам скотины, рогатые, бородатые и вонючие. От козы пахло еще ничего, а вот полагающийся к ней в комплекте козел благоухал так, что даже опущенные стекла не помогали.
Вот уж не знал и не предполагал такой проблемы. В моем представлении коза должна есть траву и давать молоко, просто успевай доить. Нет, оказывается, ее еще и огулять нужно. Что же… пришлось согласиться за дополнительный мешок муки прихватить и козьего хахаля. И в самом деле — не самому же… Жена не поймет.
Да, что-то мысли в неправильную сторону пошли. И воняе-е-е-т… Видимо, последнее слово я произнес вслух, потому что Андрей обернулся и предложил включить кондиционер.
— Не надо. Лучше скажи, что за идея тебя посетила. Предложения о пошлом кидалове не рассматриваются.
— Идея? — переспросил сын, слегка притормаживая перед очередной выбоиной в асфальте. — Хлебозавод нужно искать. Или мукомольный.
— И где?
— В городе, лучше всего в Нижнем. Там должны оставаться старые запасы.
— Совсем дурак, да? — Неожиданное предложение показалось настолько диким, что слов не находилось.
— А что? — пожал плечами Андрей. — Самим пшеницу выращивать? Нашего поля хватает только, чтобы на праздники по кусочку каждому дать. И то не всегда.
Хм… а сама по себе идея, конечно, неплохая, вот только соваться в город опасно. Ворсма не считается — за исключением небольшого микрорайона многоэтажных домов, все остальное там деревня деревней. И то стараемся вглубь не заходить. А в больших что творится? Взвод разведки, отправленный из Шумиловской дивизии в Богородск в прошлом году, так и не вернулся. Тоже, кстати, хотели хлеб найти. Нет, бредово все это.
— Нижний исключаем.
— А если попробовать в Кстово поискать?
— Предлагаешь махнуть с бензиновым караваном?
— Зачем? От нас до Кудьмы семь километров — бросили резиновую лодку в воду, и вниз по реке. За сутки там будем.
— А обратно?
— Ну… машину найдем.
— И за собой полтыщи тваренышей притащим? На хер нужно такое счастье.
— На мосту отобьемся, как в прошлый раз.
Напомнил, бля… Сразу заболела нога, простреленная и до сих пор ноющая к непогоде. Мы тогда шли с тележкой, груженной двумя сорокалитровыми флягами с бензином, из Шумилово домой, и у бывшего поста ГАИ перед поворотом на Богородск крупно влипли. Твареныши еще не собирались в тройки, но и одиночек хватило — штук двадцать преследовали по пятам, постоянно бросаясь в атаки, а на смену убитым тут же появлялись другие, сказывалась близость довольно крупного города. Отступали до моста через какой-то ручей, не помню теперь название, и там, уже не опасаясь за фланги, устроили зверям настоящую бойню. И тут же получили сзади автоматную очередь. Андрею прилетело в бронежилет, и он упал за ограждение, отделяющее проезжую часть от пешеходной дорожки, а я так и остался лежать на асфальте, беспомощно наблюдая за вывалившейся из придорожных кустов троицей мародеров. Донельзя довольные богатой добычей, они с удивлением посмотрели на выкатившуюся под ноги гранату, раскрашенную в яркие цвета и с розовым бантиком на взрывателе. Лена так старалась, украшая подарок любимому брату на день рождения…

— Нет, Андрюш, погоди. — Какая-то мысль крутилась в голове, но все ускользала, все никак не удавалось поймать ее за хвост. Мосты, вода… нет, не то. Так и промолчал до самой деревни.
Там уже ждали. С Сотским связались по дороге, и сейчас у южных ворот растянулись в цепь несколько стрелков на случай увязавшихся тваренышей. Их оказалось всего две тройки, не замеченных нами в клубах пыли за машиной. Грохнуло сразу несколько стволов, разнося зверей в клочья — охрана стены всегда пользовалась волчьей картечью.
— Михалыч, — Валера восхищенно поцокал языком, оглядывая «Тойоту», — ты где такую классную лайбу надыбал?
— Завидно? — Я захлопнул за собой дверку и махнул Андрею: — Езжай к дому, мы сейчас подойдем.
Внедорожник рыкнул мотором и порулил дальше по улице, а Сотский заинтересованно спросил:
— Михалыч, да у тебя на лице написано, что что-то задумал.
Не ответил, сел прямо на траву, откинулся спиной на цветущую липу и прикрыл глаза. Красота-то какая! Не нужно никуда торопиться, бежать, стрелять… Так бы и сидел всю ночь. И соловьи запоздавшие в овраге поют. Да ну их на хер, эти рейды! Буду неделю отсыпаться на чистых простынях, отъедаться жареной картошкой с лисичками, отпиваться прошлогодним яблочным вином, париться в бане до восьмого исхлестанного веника. Никуда больше не пойду, устал.
И тут же, противореча самому себе:
— Валер, мы завтра с утра выходим. Рацию мне еще одну занеси, хорошо?
— Завтра?
— Ну да, чего тянуть. Но рацию — сегодня.
Сотский лишних вопросов не задавал, присел рядом, неловко выставив вперед деревяшку самодельного протеза.
— На трофейной машине пойдем, — продолжил я. — Когда ждать обратно, не знаю сам.
— А куда?
— Да хрен его знает, Валер.
— В Нижний, значит.
— Ну-у-у… примерно.
— Вдвоем?
— Как обычно.
Я не стал продолжать разговор, что в нем толку? Валера, конечно, хороший человек, правильный, и в душу не лезет, да только не пошел бы он в задницу! Самого корежит и мурашки по спине бегают, как представлю улицы Нижнего Новгорода с марширующими по ним тваренышами. Не хочу идти. Но надо.

Дома, после ужина и бани, пришлось выдержать небольшой семейный скандал. Вполне, впрочем, корректный и негромкий, чтобы не разбудить спящую в мансарде малышню. Кроме двоих родных детей и сегодняшнего найденыша, их было еще четверо приемных, в возрасте от четырех до десяти лет — результат вылазок по обезлюдевшим деревням. Лена обижалась, что завтрашний день рождения будет отмечать без нас. Чуть отбился. Пообещав в следующий раз подарить настоящую кольчугу. Милитаристка, блин, дева-воительница.
Наконец, выгнав из кухни женское население, остались с Андреем вдвоем. Он сдвинул в сторону массивный медный подсвечник и разложил на столе карту.
— Вот смотри, пап. — Остро заточенный карандаш ткнулся в извилистую синюю полоску. — Если мы спустимся на воду тут, в районе Кубаево, то спокойно дойдем до Кстова. До него от реки сколько, километра два?
— И толку? По этому ручью не только лодку, задницу свою не протащим. Ты там когда последний раз был?
— У Кудьмы? Вообще ни разу. Хотя нет, как-то проезжал мимо уже после армии.
— И думаешь, за это время речка шире стала? У города еще ничего, а выше по течению твареныши с берега прямо на колени запрыгивать будут. Вот, лучше смотри. — Я отобрал карандаш и показал на левый край карты. — Вот здесь, у Павлова, пологий спуск к воде, к бывшему понтонному мосту. Даже если от него ничего не осталось, то в любом случае можем спокойно выехать к Оке, пересесть в резиновую лодку и спускаться себе до самого Нижнего в свое удовольствие. Даже грести не обязательно. А то можно будет и по окраинам Дзержинска пошарить.
— Он же на другой стороне, — возразил Андрей.
— Да я так, теоретически.
— Ни хрена себе теоретизирование. Там и в мирные-то времена жили одни отморозки.
— А мы с тобой?
— А мы — хорошие отморозки. Правильные.
Вот за что люблю родного сына, так это за логику и умение объяснить любую проблему несколькими простыми словами. Весь в меня.
— Хорошо, договорились, Дзержинск нам на хер не нужен, но вот тут, — я показал почти в самое устье Оки, — Башкировские мельницы.
— Они разве работали?
— Представления не имею. Но если что — прямо напротив, на другом берегу, хлебозавод Любомира Тяна.
— Это который любил первоклассникам портфели дарить?
— Он самый, но не в портфелях дело.
— Но лезть в Канавино… — Андрей задумчиво почесал затылок. — Сожрут.
Понимаю его сомнения. И разделяю. Канавинский район Нижнего Новгорода выходил к реке узкими улочками, где дома дореволюционной постройки с дворами и подворотнями соседствовали с такими же старыми заводами, в большинстве своем неработающими и отданными под склады и микроскопические производства. Успели, правда, проредить трущобы в связи со строительством метромоста и цирка, но вокруг Центрального рынка эти фавелы, почти бразильские, остались в достаточном количестве. Достаточном для того, чтобы отбить охоту туда соваться.
— Значит, будем рассчитывать на мельницы. Тем более там прямо от причала идет галерея, так что в случае чего будем пробиваться по ней.
— А назад? — Кажется, Андрея тоже больше всего волновал этот вопрос.
И что ответить? Мы и раньше не увлекались стратегическим планированием, предпочитая надеяться на удачу и меткость выстрела. Пришли, забрали, ушли. В промежутках между этими действиями — сплошная пальба. А как по-другому? Как спрогнозировать действия тваренышей, если они не умеют «ди эрсте колонне марширен, ди цвайте колонне марширен»? Единственное прогнозируемое действие — бросаться и жрать.
— Определимся как-нибудь с отступлением. Я, во всяком случае, там умирать не собираюсь. В других местах тоже.
Просидели до самого утра, обсуждая детали будущего рейда и составляя список необходимого. Несколько раз за ночь сверху спускалась обеспокоенная громкими голосами Ольга, но, поглядев на наши озабоченные лица, уходила, не сказав ни слова. Привыкла за столько лет, что у мужчин бывают свои игрушки, часто не совместимые с жизнью, но без них этой самой жизни может и не быть. И привыкла ждать. Сначала из Афганистана, из госпиталей, потом из СИЗО, где сидел в предвкушении суда за сломанную челюсть кандидата в депутаты, теперь вот ждет из рейдов уже двоих. Даже троих, если считать ежедневные Ленкины вылазки к озеру.
А список все пополнялся. Кроме штатного, так сказать, повседневного вооружения, в него внесли два автомата, десяток гранат, набор рыболовных крючков с леской и кучу мелочи, включая запасные портянки и пачку презервативов. Последние, правда, не собирались использовать по прямому назначению — в походных условиях нет лучшей тары для хранения зажигалки и спичек. Вот с продуктами решили не заморачиваться, только соли побольше захватить. Будем на воде, а пойманную рыбу можно съесть и сырой. Довольно вкусно, если привыкнуть. Ни разу не приходилось пробовать приготовленную таким образом стерлядку? Порезать крупными кусками, посолить, поперчить, и через пять минут готово к употреблению. Рекомендую. И не нужно говорить про солитеров — «таблетка» из печени твареныша вышибает их вернее любого средства из аптеки. Если бы они были… аптеки.
— Сабли берем? — уточнил Андрей.
— Шашки, — машинально поправил я.
Черт побери, ну сколько можно объяснять очевидную разницу? Именно шашка, классическая, весом около восьмисот граммов, в деревянных ножнах, покрытых лаком из старых запасов. Правда, до той, что давеча подарил дочери, никак не дотягивают. Так ее и ковали больше года, проваривая обрезок стального троса. Ну и ладно, все лучше самых первых рессорных угребищ. А для рубки — самое то. В жилых помещениях не размахнешься, а вот где-нибудь в цехах и коридорах завода…
Заглянул в получившийся список и присвистнул:
— Мы это точно утащим? Зачем тебе спальный мешок? Вычеркивай, лучше еще одну фляжку впиши. Разумеется, в лечебных целях.
— Да чего там тащить? Не пешком же.
Это точно. Что-то я совсем позабыл, отвык, наверное, от машин. Раньше… да что говорить, раньше отсюда до дома за сорок минут добирался. Как шлепнешь по педали газа, и вперед. Единственно плохо было — наша дорога немногим от Военно-Грузинской отличается. Разве что расположением над уровнем моря. Но рельеф примерно такой же. Сколько насмотрелся на лежащие на обочинах фуры, не вписавшиеся в резкий поворот после крутого спуска. Шумиловские водилы из бензиновых караванов именно от этого и несут основные потери — полупустая цистерна на повороте опаснее любого твареныша. Попробуйте налить половину двадцатилитровой канистры и привязать ее к багажнику велосипеда. Гарантирую, ваша езда будет напоминать походку Бори Моисеева на сцене. Надеюсь — покойного Бори Моисеева.
Андрей еще что-то говорил и записывал, но я уже не слышал. Уронил голову на сложенные руки и уснул прямо за столом, не найдя в себе сил добраться до стоящего на кухне старого продавленного дивана. А проснулся оттого, что затрещала полностью прогоревшая свечка. В маленькие, расположенные под самым потолком полуподвала окошки уже вовсю заглядывало солнце. Сын тоже спал сидя, прижавшись щекой к карте, и кончик его длинного фамильного носа показывал точно на устье Оки. Ну что же, решено, идем на Башкировские мельницы.

Собирались молча. У нас все было обговорено ночью, Ольга не произносила ни слова, стараясь скрыть переживания, Ленка опять обиделась и играла в молчанку, а малышня изо всех сил мешалась под ногами. Но так же тихо и сосредоточенно, как взрослые. Молодцы, эти тоже все в меня, хоть и не родные. Теоретически, а так… мои, конечно же, мои.
И они старались быть полезными. Кому еще придет в голову заделать разбитый выстрелом люк в машине криво отпиленной фанеркой, приколоченной к крыше гвоздями? А что, крепко и надежно, тем более гвозди с внутренней стороны аккуратно загнуты. Андрей, стараясь не рассмеяться во весь голос, выстроил ребят перед «Тойотой» и вынес благодарность, торжественно пожав руку каждому. Вот они, по росту и по возрасту: Сашка, Витька, Сережка и Мишка. Наша машина времени, стартующая в будущее. Какое оно будет? Каким они его сделают? Увидим. И поможем.
— От винта! — Движок мягко заурчал, довольный, что про него не забыли.
— Погодите! — Ольга убежала в дом и почти сразу же вернулась со спящей девочкой на руках. — Всей семьей провожать будем. И встречать точно так же.
— Да вернемся, куда денемся. — Немного смущенный Андрей осторожно погладил малышку кончиками пальцев по щеке. — А имя ей так и не дали. Придумаешь, мам, сама, а?
— Вот еще, — в уголках глаз у Ольги собрались лукавые морщинки. — Твоя дочь, тебе и называть.
— Да я…
— А мы и не торопимся. Приедешь назад, вот и назовешь. Ну ладно, долгие проводы — лишние слезы. Езжайте с богом.

У южных ворот нас ждал Валера Сотский. Чуткий человек, бля… Не стал вмешиваться в трогательную семейную сцену, а на выезде из деревни подкараулил и сейчас наверняка вывалит на мою голову очередной геморрой. Но нет, оказалось, что я глубоко ошибаюсь в своей мизантропии. На самом деле люди значительно лучше, чем кажутся.
— Михалыч, — неуверенно начал он. — А может, ну их к чертям собачьим, эти поиски? Распашем по осени еще гектар и отдадим.
— С нашей урожайностью?
— Тогда два.
— Нет, Валер, не получится. Или ты у себя на огороде бензиновую скважину пробурил?
— Нефтяную. Что? А, нет…
— Вот и хрен-то.
Сотский тяжело вздохнул и вытащил из кармана фляжку. Обычную плоскую фляжку из нержавейки, только с двух сторон на ней были наварены аккуратные заплаты.
— Возьми.
— Да у нас есть.
— Бери, говорю. Она у меня заветная — в девяносто пятом жизнь спасла.
Надо же, три года с человеком знаком, а только сейчас узнал, что он воевал. Ногу-то уже здесь потерял, когда началась гангрена после сильного обморожения. Валера сопровождал рыбаков, проверяющих сети подо льдом, и провалился в прорубь — твареныши наседали, и оглядываться было просто некогда. А потом четыре часа при крещенском морозе. Был бы еще кто-то из взрослых — заставили бы бежать бегом до деревни. А так… Не мог он оставить детей одних, пусть даже и вооруженных, но детей.
— Спасибо.
— Да ладно, — Сотский отвернулся и махнул рукой. — Езжайте.

ГЛАВА 4

— А ты знаешь, мне такая жизнь нравится. — Я покрутил головой, так как в затылок упирался нос резиновой лодки, прямо в накачанном виде втиснутой в салон. — И не нужно по утрам на работу рано просыпаться.
— Правильно, — согласился Андрей, до Нашествия успевший потрудиться техником у интернет-провайдера. — Просыпаться не нужно — твареныши придут и сами разбудят.
— Не в том смысле. — Идиллическая пастораль пейзажа располагала к философии. — Гонки нет. Бессмысленной гонки за всем и вся. Видел себя со стороны?
— Каким образом? И что там не так?
— Да все. Даже походка изменилась.
Так оно и было, мы стали другими, неторопливыми, что ли. Мягкий плавный шаг и размеренные движения. Нет, не медленные — исчезла суетливость и резкость. Именно они в первую очередь провоцировали тваренышей на нападение. Так, наверное, таежные охотники ходили. Настоящие, которые за соболем и куницей, а не те, что волков через флажки или лося на прикормленной полянке.
Андрей неопределенно хмыкнул и промолчал, объезжая лужу, неведомым образом не пересыхающую в самую жаркую погоду. Грунтовка петляла по полям, и до насыпи с асфальтом оставалось еще метров пятьсот. Самый опасный участок, особенно когда передвигаешься здесь на своих двоих. С одной стороны лес выходит почти к самой дороге, а с другой — пригорок, поросший высоким кустарником. Вчера было тихо, только уже в самом конце встретили звериную тройку, а сегодня кто знает…
Тут же, в подтверждение опасений, мелькнула серая тень, и в лобовое стекло ударился крупный твареныш. Зацепился за верхнюю кромку капота и оскалил пасть. Вот же… Бум… еще один прыгнул справа, целясь в чуть приоткрытое окошко, но промахнулся и расплющил морду в нескольких сантиметрах от моего лица. Третий шкрябал когтями по крыше — даже не представляю, за что он там держался.
— Ну что, началось веселье? — Андрей сдвинул рычажок на рулевой колонке. Заработавшие дворники треснули зверушку по носу, и он, недовольно заурчав, вцепился зубами. Еще щелчок — теперь твареныша мотало по всему лобовику с большой скоростью. — Настырный какой, скотина!
— Сейчас я его сшибу!
Но не тут-то было. Стоило мне только еще чуть опустить стекло, как в него сверху сразу же просунулась когтистая лапа. Я ткнул в кнопку, закрывая окошко, и в ответ услышал визг. Что, сука, не понравилось? А если ножом? Ну вот, почти новую куртку кровью заляпал. Но зато твареныш упал на дорогу, кувыркнувшись несколько раз. А первого все колотило задницей по капоту. Черт. Где же последний, который промахнулся? Акела хренов.
Бросаю взгляд в боковое зеркало. Он там, на дороге, ухватил за загривок трехлапого коллегу и волоком тащит в сторону кустов. Съест или по другой части употребит? Хотя вряд ли, у всех ранее виденных половые органы отсутствовали. Так… что-то вроде клоаки с единственным отверстием на все надобности. Значит, сожрет — взаимовыручку звери не практиковали. Стоп, а у озера вчера? Неужели умнеют? Вот только этого и не хватало.
— Останови! — Тормоза схватили намертво, и висящего на дворнике твареныша выбросило вперед.
Я выскочил из машины и влепил в него заряд дроби. Бабах! Это с другой стороны Андрей лупит по отступающим. От выстрела с десяти метров обоих снесло с грунтовки на обочину.
— Пап, проверим?
— Да ну их на хер!
Действительно, лучше нарушить наши неписанные правила и оставить за спиной недобитков, чем рисковать дождаться сбора стаи. И так, как думается, соберем за собой изрядный хвост. Нужно будет попросить Гусей-номерных немного проредить сопровождение у Грудцино. Все равно поедем по их бывшей центральной улице мимо КПП. А потом через Ворсму… Только бы там не было никаких сюрпризов в виде упавших на проезжую часть столбов, которые и в мирное-то время валились под грузом честно отработанных десятилетий. Не удивлюсь, если первые лампочки Ильича именно от них и запитывали. Советская власть виновата, не иначе.
Ладно. Поехали дальше, а то меня с философии на политику перекинуло. Ну, слава богу, политика теперь стала объектом изучения историков далекого будущего. То, что сейчас, это не она. Это обычное выживание и взаимовыгодное сосуществование. Или их попытки.
А вот и Фроловское показалось. Машина спустилась с одной горки, бодро прокатилась по мостику через ручей и пошла вверх, в следующую горку. Еще два поворота, и церковь с правой стороны, около которой вчера нашли нашу «Тойоту». Вчера… а кажется — не одна неделя прошла.
— Музыку включить? — предложил Андрей. — Пусть нам чего-нибудь спляшут.
— Угу, — согласился я. — Только не тот диск.
— А где я другие найду?
— Подожди, в бардачке гляну.
Так, что здесь есть? Такое, чтобы поритмичнее и потупее, как раз для дороги. Хватит серьезности, достала уже. Но прежний хозяин машины был еще тем эстетом: Битлы, Чайковский, Ванесса Мэй, Фредди Меркьюри, Элтон Джон. Хм… больше половины — пидоры. Но талантливые, заразы, вот чего не отнять. А это, в красной коробочке? Джо Дассен. Надо же, точно такая подборка, как и у меня была когда-то. Ставлю диск, и над нашими полями звучит голос слишком рано умершего шансонье, поющий про поля Елисейские. Париж… нет уже, наверное, праздника, который всегда с тобой. И твареныши давно доели последнего официанта в «Клозери де Лила». А музыка осталась. Давай, друг, пой! Нельзя стать бессмертным, но в человеческой памяти можно оставаться всегда молодым. У тебя это получилось, теперь наша очередь.
Опять захрипела рация:
— Чертобой, ответьте Птицефабрике.
— Старший слушает.
— Это Гусь-двадцать второй. Вижу джип со стороны Фроловского. Вы?
— Нет, блин, Дед Мороз на Снегурочке. Конечно, мы. Только заезжать не будем, пройдем по главной улице на Ворсму. Если есть хвост — обрубите. Как понял?
— Принято, Чертобой. — В динамике было слышно, как заколотили в обрезок рельса, объявляя тревогу. — Ждем.
— Добро, Двадцать второй, сейчас будем.

КПП промелькнуло слева, со стороны Андрея, и сзади сразу же захлопали выстрелы. Один, второй… два дуплета… еще одиночный. Не так уж и много за нами собралось, видимо, вчера изрядно проредили местное поголовье. Теперь не меньше недели в округе будет более-менее спокойно. Пока набегут на освободившиеся охотничьи угодья. Да и хорошо, сейчас самый сенокос начинается, все чуть-чуть безопаснее.
— Птицефабрика, ответь Чертобою-старшему.
— Я Гусь-двадцать второй.
— Спасибо, ребята.
— Да ладно, Михалыч, сочтемся.
Ну да, на том свете угольками рассчитаемся, если раньше не попадем в желудок к тваренышам. Кстати, а чем они питаются? Вряд ли осталось столько народу, чтобы хватило на прокорм. И в лесах никого нет. Даже зайцы пропали. И из крупных птиц — разве что водоплавающие. Ни глухаря, ни тетерева, ни куропатки. Скушали? А потом? Не комаров же ловят? Вот было бы здорово, если бы друг друга передавили. Просыпаешься в одно прекрасное утро, а на улице, как и прежде, кошки мяукают, собаки лают, пьяный сосед под забором валяется, жирная рожа с экрана телевизора об успехах экономики рассказывает… Нет, на фиг надо, сосед пусть лежит, а без рожи в ящике как-нибудь обойдусь.
В Ворсму въехали под грустную песню про следы на выпавшем снегу, помните ее в русском переводе? «Снег кружится, летает, летает…» В оригинале лучше, душевнее как-то. Вот промелькнула за окошком больница — наша вчерашняя цель, потом пошли частные дома с заросшими бурьяном палисадниками. В крайнем до самого Нового года, может, чуть больше, жила семья. Категорически отказывающаяся переселяться в Грудцино. Баптисты или адвентисты — не знаю точно, кто именно, но умудрились продержаться два с половиной года без всякого оружия. По весне нашел здесь восемь скелетов, разбросанных в беспорядке по разным комнатам — два больших и шесть маленьких. Во всяком случае, черепов со следами острых зубов было столько.
Мостик через Кишму. Рядом рыжий от ржавчины остов «уазика», въехавшего в киоск и сгоревшего вместе с ним. После моста узкая улица с чуть покосившимися, но вполне добротными домами дореволюционной постройки вела к парку. Маленькому, как и все в этом городке. И тишина. Такое ощущение — твареныши попрятались. Или испугались. Что из области фантастики. Или готовят какую-то грандиозную гадость. Тоже маловероятно — ну не могут они…
Память услужливо подсунула картинку из вчерашнего боя у озера — два десятка зверьков целеустремленно и, главное, вполне осмысленно строят плот из веток. Нет, ерунда, случайность! Этого не может быть просто потому, что не может быть!
— Вот бля-а-а! — Андрей резко ударил по тормозам, и я чуть было не треснулся башкой в лобовое стекло.
Огромный, в несколько обхватов тополь упал, обламывая под собой ветки, и перегородил дорогу. Сзади тоже послышался треск — второй такой же великан, высотой не меньше девятиэтажки, повалился, отрезая путь к отступлению.
— Вот жопа какая!
— Или две, — поправил я сына.
— Посмотрим! — Андрей зло сплюнул в сторону, прямо в поднятое стекло, и выкрутил руль до упора влево. — Держись!
Машина радостно взревела двигателем, завизжала, выбрасывая колесами асфальтово-щебеночное крошево из выбоин. И рванула. Сильный удар заставил клацнуть зубами не хуже любого твареныша… «Тойота» вынесла деревянные ворота в ближайшем заборе и теперь скакала по огороду, собирая кенгурятником бруски сминаемых парников. Пролетели сквозь теплицу (сбитый асбестоцементный столб грохнул на прощание по крыше) и, чуть задев правым бортом угол какого-то сарая, выскочили на параллельную улицу.
— Что это было? — Я дрожащими руками нащупал в кармане заветную флягу и сделал три больших глотка. — Будешь?
— Буду.
— Только закусить нечем.
— Плевать. Закуска, она градус крадет.
Андрей взял емкость и надолго приложился к ней, скосив глаза на дорогу и удерживая руль левой рукой. Надо же, и его нахлобучило — обычно только по большим праздникам позволяет себе рюмочку, да и то не всегда. А тут единым духом граммов двести крепчайшей самогонки выдул и не крякнул. Ну, не совсем самогонки — она ближе к ракии, так как делается из сливы и ячменного солода с небольшим добавлением виноградного сока. Уж что-что, а технологии приготовления крепких спиртных напитков человечество не потеряет, даже окончательно впав в дикость. Жалко только, ячменя все меньше и меньше. Тот, что вырос самосевом на заброшенных колхозных полях, уже заканчивается, а сеять его мы не можем. Расточительно тратить драгоценный бензин при мизерной урожайности, а пахать на себе как-то не хочется.
— Спасибо. — Сын резко выдохнул и вытер губы рукавом. И замолчал, сосредоточенно глядя на дорогу.
Я тоже такой, и после выпитого становлюсь неразговорчивым и мрачным, будто на похоронах. Наверное, потому до сих пор и не спился — в одиночестве не могу, а в компании не хочу. Трезвенник, блин…

Часы на панели показывали одиннадцать, когда чертовы кривые улочки частного сектора закончились и наконец-то вывели к нормальной асфальтовой дороге. И что самое главное — без приключений вывели.
— Ну что, пап, на юг, как перелетные птицы?
— Ага, и на тапочку!
Машина выскочила на шоссе, и мне даже показалось, что она отряхнулась по-собачьи, скидывая с себя налетевший во время скачек по огородам мусор.
— Споем, или еще по одной?
— Не, я пас. Вот спеть могу. Тебе марш какой или что-нибудь лирическое?
— Гитары нету.
— Обойдусь. — Андрей выключил все еще работающий проигрыватель и набрал полную грудь воздуха: — Абыр… абыр… абырвал…
— Абырвалг?
— Не отвлекай. Абыр… Абырвалась любви струна, и ни звинит типерь ана…
Вот же дал бог голосище! Орал с душой, заменяя громкостью отсутствующий аккомпанемент, и старательно копировал дворовый стиль. И где такой гадости нахватался? Потом было про крылатые качели, прекрасное далёко и резинового ежика с дырочкой в правом боку. На облаках, которые еще и белокрылые лошадки, поперхнулся смехом и глотнул из фляжки, так и оставшейся в руке.
— А ты представь, пап, как мы будем объяснять детям, кто такие лошадки, — и совсем не в тему добавил: — С-с-суки!
Угу… тот самый смех, что сквозь слезы. Потому что практически все живое чуть крупнее мыши осталось только на картинках. За исключением человека, конечно. Эта живучая скотина сама кого угодно переживет. Надеюсь, и тваренышей тоже. Птицы, правда, остались. Мелкие. Еще шумиловцы хвалились уцелевшим свинарником. Козы у нас и в Грудцино. Вот, пожалуй, и все.
Гадство… сейчас пока живем на старых запасах, только овощи да рыба свои. Остальное — наследие предков. И что будет твориться через пару лет? Заглядывать в будущее — страшно. Даже думать о нем не хочется. Только вот приходится. Пусть через не могу, через бессонные ночи, но приходится. Надо! Вот только как? Я не гений, не вождь, не семи пядей во лбу — обычный старый прапор, в свое время со скандалом изгнанный из строительного института. И все что могу — выживать. В любых условиях… но не строить светлое настоящее.
Но ведь не помню же ни фига! Даже школьный курс физики. Единственное радует — учителей у нас и без меня в избытке. Как-то так оказалось. Или образовалось само собой. Порой ощущаю себя рабоче-крестьянским разведчиком в штабе интеллигентской армии. Количество умников на один квадратный метр деревни значительно превышает численность просто умных людей. Причем, как только чуть перестали пухнуть с голодухи, так каждый в обязательном порядке выдал проект возрождения цивилизации. Это в первый год. Теперь планы спасения человечества выдвигаются ежеквартально. Каждым!

Тем временем Андрей убавил громкость, но продолжал напевать вполголоса. Я прислушался:

Нет мудрее и прекрасней
Средства от тревог,
Чем ночная песня шин.
Длинной-длинной серой нитью
Стоптанных дорог
Штопаем ранения души.

А дорога летела под колеса сама — пустынная, свежеотремонтированная перед самым Нашествием. И ей абсолютно наплевать на чьи-то там переживания и страхи. Ее дело — просто быть. Начинаться, заканчиваться, куда-нибудь приводить. Кто там едет, министр ли, олигарх или запойный тракторист — безразлично. Она — дорога, все остальные — козлы.
Вот и Павлово показалось — вдалеке торчат трубы автобусного завода. И снова пошли домики частного сектора. Их особенно больно видеть заброшенными, с темными провалами выбитых окон. Странная особенность стекол — бьются даже при полном безлюдье. Сами собой? Ну некому же их здесь расколотить. И тем не менее… мистика с полтергейстами.
В боковом зеркале что-то промелькнуло, и я обернулся, чтобы получше разглядеть это «что-то». Только резиновая лодка в салоне загородила весь обзор, пришлось высовывать голову из окна. Проклятье, лучше бы этого не делал, так оно спокойней — за машиной летела большая стая тваренышей. В смысле, бежала, но с такой скоростью, что на первый взгляд разницы и нет. Быстрые, целеустремленные и, скорее всего, очень голодные, они преследовали нас, совсем немного отставая. Метров на сто, не больше.
— Андрюш, на хвосте погоню ведем.
— Сколько?
— Не считал. Или тебе примерно, в сотнях?
Андрей поправил зеркальце и со знанием предмета громко выматерился. Потом, чуть помолчав, спросил, не требуя ответа:
— И где же мы этих блядей подцепили? Десять минут назад никого не было, я смотрел.
И я смотрел, а толку? Остается одно — давить на газ и постараться как можно раньше добраться до Оки. Там заедем прямо в воду, и хер с ними, пусть скачут по пляжу и щелкают зубами до морковкина заговенья. Дно рядом с наплавным мостом твердое и достаточно мелкое, на десяти метрах от берега только по пояс, если не меньше. Жалко, что «Тойоту» придется бросить. Да ладно, перетерпим и эту потерю. Мелочи…
Но повернуть на дорогу, ведущую к реке, нам не дали — вдруг прямо на перекрестке обнаружилась стена, сложенная из бетонных блоков и мешков с песком. Она перегораживала улицу от угла одного дома до другого и не имела даже намека на калитку. Люди? Откуда, к ебеням собачьим, люди? Их не должно здесь быть! Насколько знаю, в крупных городах жизни нет. Имеется в виду — человеческой жизни.
Но в опровержение моих мыслей из амбразуры ударил крупнокалиберный пулемет. Предупреждающе, с большим упреждением. Но все равно неприятно, когда двенадцатимиллиметровые пули чертят ограничительную линию на асфальте. М-да… в аналогичной ситуации я поступил бы точно так же. Пусть гости едут с самыми добрыми намерениями, но вот сопровождение несколько… э-э-э… компрометирующее. Так что если и есть здесь ворота, нас все равно не пустят.
— Разворачивайся!
— А я что делаю? — Машину протащило юзом и крепко приложило правой стороной о металлический заборчик. — Вот бля…
— Не переверни. — Я потрогал ушибленную о дверку голову. — Сматываемся!
— Прорвемся, хуле… — Андрей газанул и въехал в догнавшую автомобиль стаю.
Не знаю, может быть, со стороны это столкновение и выглядело красивым, но изнутри смотрелось довольно противно. Брызнувшая в стороны кровь, вылетающие из-под колес кишки, беснующиеся перед самым носом мерзкие хари… Или это предубеждение, насчет мерзости? Кто-то ведь находит особую прелесть в кошках и домашних крысах? А тут их помесь, правда, немного увеличенная в размерах. И агрессивная.
Твареныши лезли со всех сторон, не считаясь с потерями, и машина почти потеряла скорость. Отлетели оторванные дворники, сзади послышалось шипение прокушенной запаски… уроды. Не дай бог теперь остановиться — кто-то из зверей забрался на крышу и пытался поддеть когтями приколоченную вместо люка фанерку. Сильный удар… лобовое стекло пошло длинными стрелками трещин.
— Андрей, жми!
— Да жму, жму…
«Тойоту» мотало на скользком от крови и раздавленных тварей асфальте. Бля, сколько же их тут собралось? Тысяча, полторы?
— Давай на Большое Давыдово!
— Куда, пальцем покажи!
— Вправо, на грунтовку!
— Там же овраги.
— Похер, проедем.
— А если махнуть на…
Договорить Андрей не успел — прямо перед нами начала заваливаться на дорогу большая береза, не оставляя возможности выбора. Да что же за приключения на мою задницу? Не хочу! Я мирный семейный человек, а не трахнутый, пардон, на всю башку Рембо. Надоело геройствовать. Так что отступление — вот самый надежный путь к победе.

Мы прорвались, ей-богу, прорвались! Машина, полностью заляпанная грязью из овражных ручьев, выбралась на трассу чуть южнее Павлова. И как только не перевернулись на косогорах… лучше не вспоминать. Очко, оно не железное, особенно когда колеса с одной стороны отрываются от земли, а спереди почти ничего не видно из-за забрызгавшей лобовик жидкой глины вперемешку с кровяными потеками. Твареныши не отстали — наоборот, с упорством, достойным баранов, продолжали долбиться в стекла и царапать крышу, воспользовавшись небольшой скоростью. Но на асфальте опять отстали. Интересно, у них гепардов в родне не было?
— Пап, дальше куда? — спросил Андрей.
— Давай на Чулково свернем.
— Там берег высокий.
— Нам же не подниматься на него. Вот он, поворот!
Промелькнул упавший указатель с названием деревни. Да и неважно оно, это название. Останавливаться и фотографироваться на память все равно не собираемся. Сколько их осталось позади, пустых деревень, и сколько еще будет впереди. Интересовало другое, только вот обстановка никак не располагала к разговорам. И все же спросил:
— И что за сволочи в Павлово окопались?
Сын пожал плечами в ответ:
— Да кто их знает. Но вручную такую стену не сложить. Значит?
— Значит, там много народу и есть техника. Но это понятно, все-таки в городе не проблема найти автокран. Только чем питаются?
— Нашли «закрома Родины»?
А что, вполне может быть. Насколько знаю, склады Госрезерва любили размещать поблизости от таких вот маленьких городишек, но недалеко от областных центров. Эх, сейчас бы покопаться в соответствующих документах, только где теперь их искать. Теоретически… теоретически, конечно, знаю где, но ходу туда нет. Но если предположить, что кто-то неизвестный получил доступ к информации, то складывается интересная картинка. Но пока странная, кусочками, как портрет Председателя, рассматриваемый принцем Флоризелем.
Новый центр цивилизации? Возможно. Но возможно и другое — не отсюда ли делают вылазки мародеры? Мы с ними сталкиваемся редко, но набеги на Грудцино совершаются регулярно. Шрамы на моей морде — как раз результат одного из них. Зашел в гости, пришлось немного помочь по-соседски. Жаль только, что до сих пор не удалось никого захватить живым. Один раз взяли раненого, но его тут же забили прикладами местные женщины. И было за что. До допроса не дожил. Или павловские жители ни при чем? Как бы то ни было, нужно после рейда сюда наведаться и поговорить. Вдруг окажемся друг другу полезными? Если, конечно, не пошлют в пешее сексуальное путешествие. Я бы послал.
— Пап, погляди, не отстают? — попросил Андрей.
Зеркала у нас с обеих сторон то ли сшибли, то ли отгрызли — пришлось опять высовываться в окошко. Нет, пиздуют следом, никуда не делись. До чего же настырные, видимо, желание скушать на обед таких двух вкусняшек стало настолько сильным, что превратилось в смысл жизни. Оголодали, бедолаги. Ну, тут уж ничем помочь не могу.
— На месте, и меньше вроде не стало.
— Хреново.
— Не то слово. Ну что, я полез готовить лодку?
— Давай, — кивнул сын.
Вот теперь бы пробраться дальше в салон. «Круизер», конечно, просторная лайба, но когда сзади загружен этот надутый зеленый презерватив, то становится несколько тесновато. И спинку сиденья откинуть не могу — мешается, сцуко. Но кое-как все же протиснулся. Вся поклажа уже внутри, осталось только положить ружья с патронташами. И бронежилеты, потому что плавать в них несколько неудобно. Ведь поначалу планировали заехать в реку на мелководье и там спокойно выгружаться, но сейчас ситуация изменилась. Скорее всего, придется вытолкнуть лодку из открытой задней двери и самим изображать храбрых боевых пловцов. Ничего, вынырнем. Мы люди хоть и хорошие, но тоже не тонем.
— Въезжаем в Чулково, — предупредил Андрей.
— Отлично, давай мимо конюшен и направо. А я тут небольшой сюрприз тваренышам сделаю.
Осторожно, на несколько миллиметров, лишь бы выглянуть, приоткрываю дверку. Стекло густо заляпано грязью. Никто вроде бы сзади не прицепился. Ага, вот и белые домики под зеленой металлочерепицей — конно-спортивный комплекс. Сейчас будет поворот, и нас прикроет угол кирпичного дома. Совсем немного осталось… теперь пора! Ну, господи благослови! По асфальту запрыгали две гранаты, для пущего эффекта оклеенные старыми шурупами и ржавыми гвоздями.
Бум! Бум! Самих взрывов не увидел, да и их результатов тоже. Не до того было — «Тойота» уже летела вниз с крутого и высокого, метров в двести, берега. Кажется, Андрей срезал все повороты извилистого спуска, потому что трясло неимоверно, и даже ругаться было невозможно без риска откусить язык. Что-то громко треснуло под колесами.
— Открывай!
— Уже!
Мы влетели в реку, подняв брызги чуть не до самого неба, и от удара меня выбросило вперед, на спинку пассажирского сиденья. Оно возмущенно хрустнуло и сложилось.
— Пап, выталкивай!
Вода уже в салоне, а задница машины только в метре от берега. Глубоко, бля! Бью ногой, одновременно пытаясь встать хотя бы на четвереньки. Капот полностью погрузился, Андрей успел стащить бронежилет и забросить его на дно лодки. Уперся руками, помогая выталкивать. Мы туда что, кирпичей нагрузили? Еще толчок… готово… Гадство, и зачем вода такая мокрая?

ГЛАВА 5

Хорошие у нас места, красивые и воздушные. Классический среднерусский пейзаж, достойный кисти великого Левитана. Жаль только, что в свое время сам Левитан оказался не достоин этих пейзажей и с лицом, набитым злыми чулковскими мужиками, отправился живописать другие местности, более благоприятные для организма. И мир так и не ахнул в восхищении от великолепия заливных лугов, пойменных озер с прозрачной водою и распускающимися к ночи лилиями, выходящих прямо к Оке кромкой заповедных Мещерских лесов. Жалко, да. Но прекрасно понимаю чувства художника — мы тоже в спешке покидали оказавшееся негостеприимным Чулково. Но вместо толпы разъяренных крестьян на узкой полоске песчаного пляжа бесновалась Стая. Стая с большой буквы, потому что производила впечатление единого организма с единственной целью в жизни — скушать двух безбашенных путешественников, вторгнувшихся на чужую территорию без визы и разрешения. Уроды! Или это уже говорил и сейчас повторяюсь?
Я налегал на весла, стремясь к противоположному берегу, казавшемуся более безопасным. Вероятно, обманчивое чувство, ну и пусть, но на душе все равно спокойнее. «Спокойствие, только спокойствие!» — так говорил товарищ Карлсон, а его мнению можно доверять. Знал, свинья летающая, толк в тонком деле сбережения собственных нервов. Пригодятся еще.
И тишина какая… В старые времена, помнится, здесь не протолкнуться было от снующих туда-сюда разномастных судов. Спокойнее стало только с начала девяностых, когда пассажирское судоходство на Оке умерло вместе с Советским Союзом. Пропали мешающие расцвету демократии «Ракеты», «Метеоры» и «Восходы» — проклятое наследие не менее проклятого прошлого. И правильно, нехера мешать победной поступи либеральных ценностей, торжественным маршем шагающих по трупам умерших деревень.
Да, опять повторюсь, тишина… Так плыл бы и плыл до самого Каспийского моря, изредка забрасывая спиннинг. Кстати, а почему бы и нет?
— Андрюш, ты как насчет обеда?
— Только за! — поддержал сын. — Что у нас сегодня в меню?
Вопрос риторический, кроме соли, в запасах только репчатый лук и большой пакет с картофельными оладьями, они же драники. Это вместо хлеба.
— Что-нибудь поймаем. Займешься?
— Ага, коробочку из сидора достань.
Я отпустил весла и передал Андрею весь рюкзак — сам упаковывал, сам и разберется. Он развязал тесемки и вытащил свое сокровище — намотанную на кусок пенопласта леску с крючками на поводках и воблером на конце. Там же оказался запас червей в старой брезентовой рукавице. Вот опарышей нет — мухи почему-то брезговали садиться на тушки тваренышей и размножались исключительно в выгребных ямах сортиров. Но копаться там, добывая наживку, как-то не комильфо.
Поплавок, почти понтон, плыл рядом с лодкой, удерживая крючки у самого дна, и оставалось только дождаться поклевки. Ловись, рыбка, больша да велика! Пока же можно чуть-чуть подогреть аппетит глотком-другим целебного настоя.
— Ты флягу не потерял? Которую Сотский давал?
— Обижаешь. — Андрей ловким движением фокусника предъявил искомое и вытащил из кармана серебряную с чернью рюмку — память о Ворсменском краеведческом музее.
Пили по очереди, закусывая ненавистными оладьями. Хорошо, ей-богу хорошо! Как в старые добрые времена, когда ранним утром над водой поднимается туман и не дает резвиться вездесущим и суетливым моторкам. Вот и сейчас кажется, что они выскочат из-за ближайшего островка с водным лыжником в оранжевом жилете на привязи и разрушат идиллию. А не они ли гудят? Вот и Андрей закрутил головой, прислушиваясь:
— Пап, это не мотор?
— Или Валера самогон на мухоморах настаивал.
— Я серьезно.
— Глюки это. Нервные.
— А это? — Сын показал фляжкой мне за спину.
Медленно обернулся — в нашу сторону мчался, хлопая днищем по мелкой волне, дюралевый «Прогресс» под двумя моторами. А в нем — четыре вооруженных помповыми ружьями человека. Если глюк, то слишком уж качественный.

— Добро пожаловать в Павловское княжество, путники! — Один из тех, кто был в катере, привстал и отвесил поклон. — Мы всегда рады добрым гостям!
Ага, рад он… как будто не вижу недовольную гримасу, перекосившую морду. Но слова приветливые — явно читает давно заученный текст. И вообще вся четверка производит странное впечатление — конические шлемы, алюминиевые кольчуги поверх бронежилетов, красные сапоги (наверняка с загнутыми носами, не вижу отсюда), бородатые лица. Ролевики, бля, ряженые. Не хватает только щитов и мечей. У одного, правда, на поясе резиновая дубинка и футляр с наручниками. Красавец, ему только еще погоны с тремя маленькими звездочками, и будет вылитый бывший участковый из Грудцино.
— Здрасьте! — Я изобразил как можно более глупую улыбку. Глупые всегда выглядят безопаснее. — А мы вот тут на лодке катаемся, рыбку ловим…
— И вам подобру! — Старший из бородачей явно не желал выслушивать объяснений. — Попрошу сдать оружие.
Он что, шутит? Даже ночью двустволка всегда стоит у кровати на расстоянии вытянутой руки. Легче без трусов пройтись по деревне, чем остаться безоружным. Послать в задницу с такими предложениями? Вряд ли прокатит — на вид ребята серьезные и уговаривать не будут, просто долбанут в надувной борт, и корми рыбок, Николай Михалыч. Тот, что на участкового похож, готов выстрелить хоть сейчас. Неприятный тип.
— Ну? — Старший изобразил стволом вопрос.
Бля, неприятно находиться по другую сторону мушки. Неуютно как-то. В знак согласия выставляю вперед пустые ладони:
— Да какие проблемы, командир? Конечно, все сдадим.
— Сотник, — поправил бородач.
Опс, да тут настоящее Средневековье! А что у него за ошейник, уж не гривна ли серебряная? Она самая. Для полного соответствия образу только красного плаща не хватает. Или по должности еще не положено? Вот попадалово… Одно утешает — если играют всерьез, с полным погружением в эпоху, то сразу расстрелять не должны.
Под внимательными взглядами перегружаем арсенал в катер. Даже пришлось вывернуть карманы и вытряхнуть на дно лодки содержимое двух рюкзаков — все прошмонали, собаки бешеные. «Участковый», буду звать его так, откинул край свертка, в котором были наши шашки, вытащил одну из ножен и застыл в немом восхищении:
— Лепо!
Вот же… и язык коверкают. Интересно, кто такой их князь, если не только собрал людей, но и убедил, а может, и заставил погрузиться в прошлое настолько, что даже в неконтролируемо брошенном слове чувствуется намертво вбитое в подсознание… И это всего за три года с начала Нашествия. Я так не умею, мне легче пристрелить человека, чем уговорить.
Значит, что имеем? Некто, пусть будет «князь», контролирует целый город, очищенный от тваренышей, и кусок реки. Павлово обнесено стеной, причем охраняемой. Люди не бедствуют, сытые морды четверых в катере тому подтверждением. Имеют доступ к бензохранилищу или сами делают биотопливо из рапсового масла и спирта. Приходилось слышать про такие технологии, и были задумки, но не с нашими возможностями их осуществить.
— Лепо! — повторил «участковый». — Сам ковал?
— Нет, бля, любимая теща сделала в перерыве между пирогами и вязанием носков.
И чего он запал на железяки? Фетишист? Оно, конечно, вещь красивая и отполирована до зеркального блеска, но все равно остается поделкой на скорую руку. Против тваренышей сойдет, но в бою клинок на клинок — говно полное. Но, кажется, у мужика сложилось совершенно противоположное мнение.
— А меч скуешь? — спросил он, не обратив внимания на грубость. — Чтобы булатный, и яхонты с лалами в рукояти?
Нет, точно на голову скорбные. Вот и Андрей старательно сдерживает улыбку — нам приходилось встречать таких заказчиков, желающих иметь дома на стене полупудовый двуручник. А еще лучше — Эскалибур, только без камня. Но платили отменно. Знакомый сантехник, снабжающий меня старыми трубами, не раз хватался за сердце, узнав стоимость. И регулярно получал свои полторашки «Окского бочкового».
— Меч, говоришь? Можем.
Старший уже более приветливо улыбнулся и достал рацию. Я чуть не застонал от зависти — живут же люди! Нет, определенно здесь стоит завязать взаимовыгодные знакомства. А еще лучше — переселиться. Если примут. Сотник разговаривал недолго, бросил в микрофон непонятную короткую фразу, а потом обратился к нам:
— Пресветлый князь изволит дать вам аудиенцию, мастера. Завтра, сразу после заутрени.
Еще и пресветлый… Или светоносный, чего не хотелось бы? Скромностью, однако, здешний правитель не страдает. Интересно, заутреней тут называют именно православную церковную службу или это уже что-то языческое? В принципе мое атеистическое воспитание позволяет вполне лояльно относиться и к тому и к другому, но ближе как-то привычное. Неизвестно, что они понимают под язычеством. Такого могут напридумывать!
— Спасибо, сотник! Всегда мечтал явиться пред светлы очи и припасть к стопам, так сказать… Житие мое, паки-паки!
Уловил иронию и опять смотрит недобро. И если «участковый» даже на вид пень пеньком, то этот умен, следовательно, очень опасен. Про остальных не скажу, сидят молча, но тоже волчары еще те, тертые и битые.
— Поехали! — Из катера достали тонкую капроновую веревку. — Привязывай лодку!

Город ошеломил масштабами. Я ожидал чего-то подобного, но все равно впечатление грандиозное, особенно по нынешним временам. Высокая бетонная стена спускалась с косогора к Оке и уходила дальше в воду. Рядом на берегу лежали стопы деревянных щитов, наверное, их ставили зимой на лед, чтобы полностью обезопаситься. Неплохо, однако. Какой размах, и какие силы вложены. Определенно мне здесь нравится. Вот только у толпящегося на пристани народа почему-то совсем нет оружия, даже ножей на поясе.
И одеты странно, словно сопротивлялись внедряемому сверху ретро-стилю. Рубахи навыпуск из серой мешковины соседствовали с вытертыми джинсами, растоптанными кроссовками или драными кедами… На некоторых лапти из бересты, но футболка с группой «Ария» на груди. Местные диссиденты или просто оборванцы? Ярким пятном выделялись наши сопровождающие — и качеством одежды, и уверенностью в себе. Ничего не понимаю…
— Вам сюда, — сотник указал на маленький бревенчатый домик с железными решетками на окнах. — Не обессудьте, гости дорогие, но пока пресветлый князь не скажет слово…
Ясно — карантин. Хотя для чего? Заразными болезнями мы не болеем, или здесь не знают о свойствах печенки тваренышей? Может быть, бородачи просто выкинули наши съестные запасы в воду, не обратив внимания на запаянные в полиэтилен «таблетки». А пластиковую полуторалитровую бутылку с самогоном себе взяли, уроды.
— Спасибо, подождем тут. — Мы вошли в дом и услышали, как за спиной лязгнул запираемый засов.
Я сразу плюхнулся на лавку у стены и с удовольствием вытянул уставшие ноги, а Андрей прошелся по комнате, заглядывая во все углы. Жучков, наверное, ищет. Оно и правильно — здоровая паранойя не раз вытаскивала наши задницы из неприятных ситуаций. И, кажется, один уже нашел — маленький микрофончик в красном углу, замаскированный бумажными цветами у иконы. Вот только не говорите, что это пожарная сигнализация! Провода от него тянулись сквозь просверленную стену на улицу. Ну, будем надеяться, это единственный. Вещь по нынешним временам дефицитная, и вряд ли будут усеивать ими весь дом. Хотя нельзя исключать вариант, что вот этот раритетный агрегат только для маскировки, а где-нибудь прячется микроскопический клопик. Что же, будем осторожны в разговорах.
Сын тем временем поставил икону на место и замер, открыв рот и показывая на нее пальцем. Это… это… это полный пипец, товарищи! С доски тяжелым суровым взглядом, но подняв в благословляющем жесте руки с унизанными перстнями пальцами, пялилась знакомая физиономия. Знакомая настолько, что сразу вспомнились заблеванные будущим святым ботинки, пострадавшие при транспортировке тела из кабинета шефа в машину. Тогда некоторое время довелось поработать в охране одной фирмы, на деньги которой снимался фильм «Утомительный вальс», и окончание съемок было несколько бурным. Каким хером он попал на икону?
— Пап, это тот, про кого я думаю? — тихо шепнул Андрей, прикрываясь ладонью.
— Угу.
И тут же с легким щелчком в мозгу встали на место разбросанные хаотично кусочки мозаики. Увиденная краем глаза фанерная крепость на высоком берегу… Тот самый «Форпост»? Ряженные под старину бородачи, нарочитый говор, княжеская набожность, пусть упомянутая мельком… Михаил Сергеевич Негодин, режиссер и актер собственных картин, скупивший перед Нашествием полторы сотни гектаров земли в этих местах. Барин… сам захотел царствовати и всем владети? А что, вполне символично — Павлово тоже расположено на семи холмах, как Москва или Рим. Как здесь называют — «на горах». Троицкая, Семенова, Спасская, Убогая горы, и есть еще кручи: Каменка, Воскресенская и Дальняя. При трепетной любви Михаила Сергеевича к различным знакам свыше… это он может, да. А меч с драгоценными камнями в рукояти нужен в качестве очередного символа.
И это обозначает, что сваливать отсюда надо как можно быстрее. Руль за сто даю — после окончания работы нас потихоньку удавят и отправят кормить раков. Не должны грязные лапы касаться мечты. Грязные — означает наши, мои и Андрея. Да и все остальные тоже. Насколько помню, люди у Негодина делятся на две категории — быдло, самая многочисленная, и он.
Нехорошая ситуация, опасная. Однозначно нужно делать ноги, не дожидаясь встречи. Тем более у нас своя цель. Кстати, о цели… что у меня осталось из оружия? Да практически ничего, только два ножа за обоими голенищами, пистолет под противорадикулитным поясом и намотанная на запястье левой руки басовая гитарная струна, запаянная концами в свинцовые грузики. У сына и того меньше: только заточка из электрода в сапоге, тоже ножи да динамитная шашка с коротким шнуром, неизвестно зачем примотанная скотчем к ноге. Не иначе браконьерствовать собрался, рыбу глушить. Нехорошо! Природу беречь следует, она вкусная!
И тут, будто бы услышав мысли о вкусностях, со скрипом распахнулась дверь, пропустив двух дородных женщин в сарафанах и кокошниках, несущих подносы с едой. Ничего так тетеньки, фигуристые, но для чего румянить щеки? Сюр и гротеск. Неужели увлеклись игрой до такой степени, что не замечают грани?
— Не обессудь, мастер, за постные яства, сегодня среда. — И все с поклонами и искусственными улыбками до ушей.
Надо же, мы уже приобрели определенный статус. Видимо, мастер — это покруче простого пейзанина и достоин поклона. Цирк, мля…
— А выпить уставшим людям? — С сомнением осматриваю подносы. Опять опостылевшая картошка, посыпанная укропом, несколько репок, четыре крупных желтых огурца — да, не густо.
— Винопитие — грех, не положено.
Как же, как же, понимаю, грешить рылом не вышел. И до княжеской резолюции как бы еще не человек. Да и фигу ему — есть кое-что за пазухой припрятанное. Нагрелось, правда, но и так сойдет. Из горлышка. Потому что стаканов тоже не принесли. Ложки есть, деревянные, без росписи.
— Приятного аппетита! — донеслось от двери.
Давешний сотник. С большим непрозрачным пакетом. Повинуясь небрежному жесту, тетки выскочили прочь. Боятся его, сразу видно. Я тоже боюсь, заранее боюсь. Глядишь, и целее будем.
— Экие клуши. — Бородач укоризненно покачал головой, разглядывая заставленный стол. — Что они понимают, бабы?
Сгреб все в сторону и выставил высокий глиняный кувшин, аккуратно обвязанный по горлышку куском пленки. Следом — жареную курицу. Понятно, сейчас я выпью стакана три почти без промежутков между ними, развяжу язык и раскрою душу нараспашку. Самая приятная методика ведения допросов. И пусть у нас, двух простых кузнецов из Касимова, нет секретов от гостеприимных хозяев. Расскажем все, включая интимные подробности, жалко, что ли?
На исходе первого литра уже перешли на «ты». Игорь, так звали сотника, все подливал и поддакивал, слушая разливающегося соловьем меня, дурака. Я плакался на горькую судьбинушку, на тиранов и деспотов из Рязанского училища ВДВ, захвативших власть во всем Касимовском районе, ругал тяжкую долю беглецов. Представления не имею, поверил или нет, вида он не показывал, только иногда в рассеянности поглаживал карман. Диктофон? А пусть. И пусть проверяет потом, если захочет. И если сможет.
Андрей по молодости лет давно вырубился и спал, упав лицом в столешницу. Правая рука безвольно свисла к голенищу сапога, только пальцы нервно подрагивали. Не торопись, сын, не сейчас. Рано. Прямой угрозы пока нет, да и не хочется уходить с боем. Вот жить… жить очень хочется.

— Погоди, Михалыч. — Через час у сотника тоже чуть заплетался язык. — Я понимаю — заточка, но полировка-то тут при чем?
— Как при чем? Да это, если бы ты знал, в нашем деле чуть ли не самое главное.
— Да ладно…
— Охота врать. Принеси, покажу наглядно.
— А и принесу! — Игорь упрямо мотнул головой и крикнул: — Евграфий!
— Кто?
— Чего лыбишься? Нормальное имя, раньше Евгением был.
На зов заглянул все тот же «участковый», отряхивающий с бороды хлебные крошки. Хлеб жрет, сволочь. И крошит. А наши над ладошкой едят, чтобы ничего не упало. Хлеб… здесь есть хлеб?
— Граф, тащи сюда сабли!
— Шашки.
— Я и говорю — сабли! — Сотник хлопнул по столу ладонью. — Пошевеливайся!
«Участковый» ушел, и через приоткрытую дверь было слышно, как он копошится в пристроенном к дому крытом дворе. Нашу лодку вместе с поклажей притащили сюда? Вот, в принципе, и все, что требовалось узнать. Не читать же профанам лекцию по технологиям металлообработки?
— Игорь, а давай выпьем?
— Давай. А за что?
— За баб!
— За баб не буду.
— Тогда вместо баб. А они пусть трезвые ходят.
Я единым духом махнул полный стакан (печень — прости!) и с идиотским смехом упал лицом в недоеденную курицу.
— Слабоват, — усмехнулся сотник и прикрикнул на появившегося «участкового»: — Ну чего вытаращился? Неси этот хлам обратно.
Обидно, недавно сам расхваливал мои произведения, а тут обзывает. Припомню еще, я злопамятный.
Но «граф» не ушел, было слышно, как он шагнул к столу и набулькал себе из кувшина.
— Игорь, а ведь это тот самый мужик, что в прошлом году группу Гамазина на ноль помножил. Его Витька узнал.
Хм… что-то не помню никаких групп и никаких Витек. Старый, наверное, стал, память подводит. Если только стычка с мародерами в Грудцино? Неужели тогда одному удалось уйти? Хреново…
— Да понятно, что он сказки про Касимов рассказывает, — отозвался сотник.
Какой проницательный, скотина. А все кивал, кивал…
— Кончать их надо обоих.
— Женя, не торопись. — В голосе Игоря явственно прозвучала насмешка. — Сначала нашему пресветлому придурку меч-кладенец откуют.
Опс… странная любовь у здешнего народа к собственному князю получается.
Сотник пьяно рассмеялся и продолжил:
— Пусть дурачок потешится новой игрушкой.
— А если…
— Граф, я умоляю… И зачем нам этот геморрой? Тебе что, плохо живется? Зачем вся эта внешняя мишура? Мишутка в бирюльки играет, а мы работаем. Или корону на башку напялить хочется? Смотри, укорочу как раз на бестолковку!
— Да надоело все!
— А вот это не тебе решать, надоело или нет! Понятно?
— Понял я. Понял, — пошел на попятную «участковый». — С этими-то что делать будем?
Послышался шум отодвигаемой скамейки — сотник прошелся по комнате, потом остановился:
— Пусть так валяются, опойки. На всякий случай поставь охрану во дворе, хотя все равно никуда не денутся. Утром поднимешь, дашь опохмелиться, и на прием к нашему клоуну. Потом — в цепи.
Ни хрена себе, перспектива вырисовывается. Похмели, похмели… урод заботливый. Обойдемся — после стольких съеденных тваренышей алкоголь из нас выходит быстро. И, главное, без утренних побочных эффектов. Хлопнула дверь, и опять лязгнул засов. Андрей тут же поднял голову. Глаза злые, колючие. Зная нетерпеливость молодежи, можно предположить, что предложит сразу взять охрану в ножи и быстренько свалить, не поднимая лишнего шума. Определенно, свой резон в этом есть — средь бела дня, точнее, вечера, наши передвижения вблизи пристани вряд ли вызовут подозрение. И так много народу шатается по делу и без дела. Особенно если прибарахлиться алюминиевыми кольчугами. Интересно, какой мудак их придумал? Эстеты, понимаешь…
Но сын приятно разочаровал, не стал торопить события:
— Ну что, пап, когда?
— Ночью.

Вот она и пришла, долгожданная ночь. Андрей в очередной раз производил ревизию своего немудреного арсенала, а я, вооружившись длинной заточкой, пытался через дырку от выпавшего сучка сдвинуть дверной засов. Он не поддавался, слишком неудобно. Честно говоря, поначалу рассчитывал просто подцепить ножом, но фигушки, гребаная железяка и не думала трогаться с места.
Ну что же, переходим к запасному варианту — пинаем в дверь ногой. Еще раз… и еще. Они там что, уснули? Они — это наши сторожа, числом трое. «Участковый» решил не рисковать и выставил усиленный караул.
— По бабам ушли, — предположил Андрей. — Или за водкой.
Вполне возможно, потому что первое, что сделали охранники по прибытии, так это конфисковали со стола недопитый кувшин. Примерно пол-литра в нем оставалась, так, для затравки. И сейчас наверняка побежали за добавкой. Но зачем все? Дело, конечно, хорошее, но кто же нас теперь выпустит отсюда? Я-то думал как — глушим первого вошедшего, выскакиваем во двор, валим всех остальных, забираем лодку и рвем когти. Но в ответ — тишина.
Стучу опять. Ответа нет, только где-то вдали лениво взбрехнула собака. Надо же, не съели, богато живут, однако.
— Мы можем до утра колотиться, — недовольно ворчит сын.
— Есть другие варианты?
— Да выбьем ее на фиг, и всех делов.
А что, вариант. Домик расположен в стороне от остальных, чуть на отшибе, и если немного пошуметь, то вряд ли кто услышит. Попробуем?
Бух! Бух! Хлипкая на вид дверь оказалась гораздо прочнее, чем можно было подумать на первый взгляд. А если с разбега? Еще хуже получилось — плечо, которым долбился, болит немилосердно, так можно и без руки остаться. И что делать? Оставаться до утра никак не хочется.
Андрей тоже несколько поутратил энтузиазм и сел прямо на пол, игнорируя лавки, которые вместе со столом составляли единственную мебель нашего узилища. Вот лентяй, я в его возрасте не позволял себе плевать в потолок, когда старшее поколение трудится в поте лица. Что, кто сказал — потолок? Вот баран, мог бы и раньше догадаться!
Лезу на печку. От нее до потолка — чуть больше метра. Как раз хватает, чтобы встать на колени и упереться горбиной. Сын, уловивший мысль, запрыгивает следом. Но помощь не требуется — толстая доска легко идет вверх, только на голову сыпется перемешанная с опилками и дубовым листом земля. Все правильно, по виду дому лет пятьдесят, а тогда не заморачивались с гвоздями, просто клали притесанные без зазоров доски в выбранные в матицах четверти. Земля с мусором — утеплитель.
Дальше пошло веселее. Снимаем еще одну, достаточно… пролезем. На чердаке темно — четырехскатные крыши не предусматривают слуховых окошек. Делаю пару шагов на четвереньках, щупая перед собой руками. Так и есть, дальше голый, без засыпки, потолок холодного чулана. Где-то здесь должен быть люк и лестница под ним. У нас было так же, пока не построили новый, и не думаю, что дома чем-то отличаются. Ага, вот и он. Скрип ржавых петель заставил вздрогнуть и некоторое время держит в напряжении. Потом отпускает. Если никто не услышал, как грохали в дверь, то, значит, никого и нет.
Андрей спускается первым, я следом. Он уже у выхода, там снаружи обычный крючок из гнутого гвоздя, как раз, чтобы поддеть ножом.
— Да йоп… — Кажется, сын обо что-то споткнулся.
— Чего там?
— Труп. — Спокойный голос послышался откуда-то снизу.
— Чей?
— Забирай, твой будет.
Шутник… Чиркаю спичкой — коробок случайно завалялся в кармане и не вызвал интереса при обыске. Да, на полу покойник. Андрей на корточках перед ним, обшаривает без излишней брезгливости — тому уже без надобности, а нам все пригодится. Но кто же его угомонил?
Следующая дверь уже не скрипит. За ней свет — догорающая свеча в стеклянной банке дает его достаточно, чтобы понять, отчего на поднятый нами шум никто не откликнулся. Рядом с импровизированным столиком из перевернутого деревянного ящика еще два жмурика. Один в позе эмбриона — лежит скрючившись. Второй упал лицом в растекшуюся по земляному полу лужу собственной блевотины. Бутылка на столе подтверждает догадку.
Идиоты, ну, блин, идиоты! Впрочем, нам меньше хлопот, иначе пришлось бы убивать самим. А так хоть совесть спокойна.

ГЛАВА 6

Андрей перешагнул через лежащего ничком покойника и, забрав со стола бутылку, посмотрел на просвет:
— Уполовинили.
— Ясное дело. А ты думал, что они слюной захлебнулись?
— Нет, просто… мощные дяденьки попались. Другим бы и меньше хватило.
— Так на халяву пили.
Сын понимающе улыбнулся — «ведьмино зелье» добровольно можно пить только на халяву. Изготовленное из слюнных желез тваренышей, оно само по себе являлось сильнейшим ядом и использовалось исключительно для нейтрализации укусов. Да и то в микроскопических дозах. У нас иммунитет, но захватили зелье на всякий случай. Сами же жрали «таблетки» из печени, лучшее профилактическое средство. Тошнотворное, конечно, но можно было не опасаться любой занесенной в рану инфекции — куда там антибиотикам. Видимо, в Павлово об этих эффектах еще не знали. Или не догадывались, что в бутылку с этикеткой «Камю» может быть налита отрава. По цвету одинаково, а после самогонки, что оставалась в кувшине, вкус уже не различается.
А так им и надо, придуркам! Нечего копаться в чужих вещах. Кстати, где они? Ага, вот… Лодку поставили набок и прислонили к поленнице. А оружие и рюкзаки сложили в кучу у стены. Не было только патронов и пакета с гранатами. А вот это плохо, даже хуже, чем плохо. На охранниках патронташей нет.
— Далеко не могли утащить, — предположил Андрей. — Там весу больше пуда.
— А толку? Мы же не будем среди ночи по всему берегу искать.
— У них караулка есть какая-нибудь? Может, там?
— Некогда, сваливаем с тем, что есть.
Надеваю бронежилет, без которого чувствовал себя очень неуютно. Как снял, выбираясь из тонущей машины, так он и лежал на дне лодки. Теперь воротник… подкладку бы у него заменить, уже шею натирает. Поднял с земли помповое ружье — дрянь для ближнего боя, только в корову с трех шагов стрелять. Ладно, сойдет, все не с голыми руками. Жалко, конечно, что калибр меньше моей двустволки, но дареному коню кулаками не машут.
— Готов?
— Подожди, пап. — Сын стягивает с покойника кольчугу. — Наденешь?
— Давай.
Она не звенит, шуршит несолидно, будто тысяча тараканов одновременно перебирает лапками. И чуть маловата, коротка кольчужка. Не сам ковал — враг давал, перефразируя классику. Ну ничего, в предрассветных сумерках, а ночи нынче короткие, вполне сойду за своего. Главное, морду не показывать.
— Пошли?
Андрей, тоже прибарахлившийся, открывает дверь и выглядывает на улицу. Тишина.
— Пошли.
Лодка, которую несли за натянутые вдоль бортов шнуры, покачивалась в такт шагам и чиркала днищем по высокой траве. До воды двести метров, не больше. Успели пройти только половину, как сзади окликнули:
— Зинка, стой! Вы куда ее потащили?
Зинка? Так и знал, что в этом прикиде буду на бабу похож. Черт возьми, неприятно же! Делаем вид, что не слышим. Топот. Кто-то рывком за плечо пытается развернуть меня к себе:
— Зиновий, твою мать! Оглох?
Поддаюсь рывку, разворачиваюсь на левой ноге и в удар правой вкладываю всю силу. Возмущенный крик сменяется еле слышным и тонким, почти в ультразвуке, стоном. Терпи, казак, от сапога по яйцам еще никто не умирал сразу. Для верности пинаю в голову — человек согнулся так, что прилетает точно в зубы. Сочувствую… Андрей жестче, он не сочувствует, вбивает в окровавленный рот скомканную портянку (когда успел достать?) и вяжет руки за спиной. Уже привычно шарит по карманам, выгребая россыпь патронов. Штук двадцать, это хорошо.
— Куда его теперь?
Оглядываюсь. Как назло, ни единого кустика — наверняка берег регулярно вырубают. Но не возвращаться же в покинутую тюрьму?
— Он стоять может?
— А куда денется? — Сын тянет упавшего на колени пленника за шиворот. — Эй, друган, сам пойдешь или по частям перенести? Борода многогрешная, слышишь меня?
Для убедительности — чуть не в глаза финку. Не помогает.
— По щекам похлопай.
Подействовало, взгляд пленного приобрел более осмысленное выражение. Если панику можно назвать осмысленной. Ну что, допросим?
— Мужик, ты жить хочешь?
Энергичное кивание. Но лучше бы этого не делал — послышалось утробное мычание, и кляп вылетел, вытолкнутый изнутри мощной струей дурно пахнущего месива. Сотрясение мозга. Значит, мозги есть, уже радует. Бедолаге дали облегчиться и снова затолкали портянку на место.
— Повторяю — жить хочешь?
На этот раз кивнул осторожно.
— Вот и ладушки. Ты кто будешь, десятник, сотник? Ах да, можешь не отвечать. Боеприпасы наши куда дели?
Тот бросил косой взгляд на пристань и мелко-мелко замотал головой, изображая полное неведение. Я что, похож на человека, которого можно спокойно обманывать?
— Значит, не знаешь?
Подтверждает.
— Но когда узнаешь, то расскажешь обязательно, так? Тогда номер мобильника запиши, придурок, звякнешь при случае. Пошли отсюда, Андрей.
Глаза пленника вспыхнули радостью, видимой даже в предрассветных сумерках, но тут же округлились, наполнились болью.
— Я же ничего не обещал? — Сын сделал шаг в сторону от падающего тела и сунул нож за голенище. — Так?
Не ответил. Чего говорить, если и так понятно? Достал фляжку:
— Глотни.
— Зачем?
Да… времена и нравы. Я после первого чуть не неделю отходняк ловил, а тут… Или это не первый? Нет, из огнестрельного оружия были… Озлобились мы. К чужим озлобились. Может, и к лучшему — своих больше любить будем.
— Пей, говорю.

Темная громадина двухэтажного дебаркадера, плохо различимая на фоне берега, выглядела чем-то нереальным и потусторонним. Примерно как «Титаник» с точки зрения айсберга. Вообще-то мы и приближались с почти одинаковыми целями. Почти, это потому что утопить вряд ли получится. Потихоньку, стараясь не плескать веслами, подгребаю кормой вперед. Там уже Андрей приготовился швартоваться. Только бы никому не пришло в голову выйти подышать свежим воздухом.
Легкий толчок, сын привстает и вяжет веревку за свисающую с борта автомобильную покрышку. Их много, через каждые полтора метра, как будто специально сделано для удобства диверсантов. Резиновую лодку разворачивает течением и прижимает правой стороной к скользкому от тины бетону корпуса. Отлично, можно и мне десантироваться. Сколько раз в детстве приходилось вот так же… хулиганы и малолетние преступники. Только тогда нас больше интересовали сети, растянутые местными браконьерами для просушки. Или втихаря срезать охлаждающуюся в воде авоську с «Жигулевским» пивом. При определенной удаче, прогнозируемой по завозу в наш магазин, попадалось «Исетское» или «Мартовское».
Подтягиваюсь, нога сама нащупывает привальный брус. На палубе тихо, только ветерок изо всех сил тужится, но не может захлопнуть распахнутую настежь дверь. Со стороны трапа наверняка и на ключ заперли, а тут оставили. Знакомая привычка. Проползаю под леером. Андрей уже там, показывает пальцем вправо и чертит в воздухе окружность. Правильно, сначала проверить внизу, потом все остальное. Расползаемся в разные стороны, опять на четвереньках, слишком низко расположены окна — язык не поворачивается назвать их иллюминаторами. С берегового фасада тоже все тихо — трап убран, и люди, если они здесь есть, чувствуют себя в полной безопасности. Возвращаюсь и жду Андрея. Его нет минут пять, потом появляется и садится рядом, привалившись спиной к стене. Шепчет в ухо:
— Там кто-то зыбку тягает.
Понятно, человеку свежей рыбки захотелось. Зыбка, она же паук, это квадратная сетка на стальных прутках с крестовиной. Простейшее приспособление, в старые времена почему-то объявленное браконьерским. Выставляй шест за борт да поднимай снасть веревкой через блок, всех делов. К утру пара ведер поймана. Как же он нас не заметил? Или только что появился?
— Идем.
Громко сказано — скорее ползем, то и дело приподнимая голову. Выглядываю из-за угла. И где? Вопросительно оглядываюсь на сына, он разводит руками — здесь, мол, был. Щелчок, и короткая вспышка зажигалки, — на фоне темной стены появляется яркая звездочка сигареты. Боже мой, неужели на свете до сих пор остались курящие люди? Такое ощущение, что живут в благословенном мире, не знающем Нашествия и забот. И смерти от отека легких.
Осторожное касание, Андрей показывает на мое левое запястье, потом на рыбака. Струну? Да пожалуйста… разматываю. Забирает и ползет дальше, прячась за пожарным ящиком для песка. Сзади видно, как достает что-то из кармана и швыряет в воду. Плеск… метеоритом улетает недокуренная сигарета. Сколько успел затяжек сделать, три, четыре? Богато живут, я и в лучшие времена столько не выбрасывал. Встал, шаг вперед, другой… свинцовый грузик кистеня бьет рыболова в затылок. Вскакиваю, но не успеваю подхватить падающее лицом на чугунный кнехт тело. И этот готов. Или нет? Ладно, раки разберутся.

Осторожно, чтобы без плеска, отпуская незадачливого любителя свежей рыбки за борт, вдруг задал себе вопрос в духе Достоевского. А какого хрена? В смысле, какого хрена решаю тут, кому жить, а кому нет? Городок процветает, люди сыты, обуты, одеты, и вот вламываются два отморозка, круша все налево и направо, оставляя за собой горы трупов. Аж мороз по коже. По какому такому праву?
И тут же в памяти встает бледное исхудавшее лицо дочери. Такое, как оно было в первую зиму Нашествия. И ее глаза, большие карие глаза, в которых одновременно застыли страх и голод. Да… чтобы больше не видеть этого… Достоевского в жопу!
— Ну что, пошли дальше?
Бросаю взгляд на часы — стрелки уже хорошо видны. Без четверти три, через час взойдет солнце, и мы будем как на ладони. Поторапливаемся.
— Пошли, — соглашается Андрей и первым входит внутрь дебаркадера.
Узкий коридор. Справа, если не изменяет память, должен быть камбуз. Сомневаюсь, что он теперь работает, плита-то электрическая, но проверить все равно нужно. Дверь не заперта — пусто, только у стены громоздятся коробки со знакомой маркировкой. Одна распакована, и оттуда выглядывают густо смазанные маслом банки с тушенкой. Сколько их здесь? Килограммов четыреста, при экономии нашему Дуброво на год хватит. Если успеем, то что-нибудь захватим.
Дальше каюты. Одна прямо, отдельная, а слева проходная. Из нее должна быть дверь в подсобные помещения и дальше. В зал ожидания. Показываю Андрею:
— Справишься один?
— Не знаю, — недобро усмехается он и делает шаг вперед.
Мне некогда смотреть. Если все будет в порядке, то догонит, а если нет… А если нет, то тоже догонит — Чертобоя-младшего без хрена не съесть. Сам тихонько нажимаю на ручку. Толчок, ничего не скрипит… аккуратные, сволочи. Внутри никого, но сердце радостно колотится — оружейная комната! Сразу узнаю наши двустволки, они небрежно брошены на стол, не удостоившись чести попасть в пирамиды, в которых и без того есть чем поживиться.
С нежностью, которой и сам от себя не ожидал, погладил ближайший автомат. Хотя он сейчас не очень-то и в ходу, так как попытка снарядить патроны дробью закончилась грандиозным пшиком, но это как первая любовь, на всю жизнь. Помню даже номера своих первых «АКМ»: «ИЖ-2810» и «СЯ-1185». Надо же, чуть не тридцать лет прошло, а врезалось в память намертво. И неужели все это богатство придется оставить? Или, скорее всего, утопить в Оке? Хомячиное нутро старого прапорщика, который ни черта не понимает в заведовании портяночными складами, но умеет стрелять, протестует. Чуть дальше — РПК. Барабаны магазинов сложены отдельно. Нет, не брошу, хоть на кусочки режьте, но не брошу.
За спиной тихие шаги. Резко смещаюсь за пирамиду, одновременно вытаскивая нож. Ложная тревога — Андрей улыбается и протягивает что-то, похожее на незамкнутое кольцо. Серебряная гривна, совсем недавно красовавшаяся на шее сотника Игоря, тяжелое и бесполезное украшение. Но заберем — бросим в бочки с огурцами, предварительно отмыв от крови и разрубив на кусочки. Хозяйственный мы народ, куда деваться…
Еще полчаса ушло на зачистку кают нижней палубы — просто входили и резали спящих. Не подсчитывая их. Только одна оказалась заперта изнутри, но на требовательный стук почти сразу же выглянул всклокоченный бородач, тут же получивший шашкой по беззащитно открытой шее. Нет, зря я так пренебрежительно отзывался о своих поделках — удар почти без замаха, с потягом, практически снял голову.
— Нужно было допросить, — проворчал Андрей.
— Некогда! Давай наверх!
Наверху пусто. Совсем пусто, если не считать мирно спящего в мягком кресле часового, которому так и не суждено было проснуться. Так чего же он тут охранял? Двери заперты на замок, а окна занавешены изнутри чем-то плотным — уже любопытно. Ключ нашелся в левом кармане штанов убитого, в плоской оранжевой коробочке от индивидуальной аптечки. В правом еще одна, с твердыми круглыми лепешечками бурого цвета, продавленными в центре пальцем.
— Вот он, плановик-производственник, — присвистнул сын. — Они тут что, конопляные поля возделывают?
— Да кто их знает? В наших краях вроде бы климат не тот.
— Ну и черт им следователь, — решил Андрей.
За дверью остановились, удивленно раскрыв рты. И было чему удивляться — из какого же музея все это натащили? И даже трон на высоком помосте, только скипетра с державой не хватает. Или пресветлому князю их еще не полагается? Нет, должны быть… На огромном ростовом портрете во всю стену — Михаил Сергеевич Негодин во всей красе и при всех регалиях, даже голубая лента «Андрея Первозванного» через плечо. М-да… людей украшает не только скромность. А где же сама светлость? Нету, только за бархатными занавесями минимум восьмиспальная кровать с балдахином. Полезная, между прочим, вещь против комаров. Хочу себе такую же.
Младшему поколению тоже нравится — забрался на шелковое покрывало прямо в сапогах, поерзал немного и поправил подушку под головой.
— О, а это чего у нас? — вытащил мешающий толстый альбом.
А это у нас княжеский фотоархив. Множество снимков с сильными мира ушедшего, кадры из фильмов, отчеты об удачных охотах. Разглядывать некогда, да и незачем — альбом летит на пол. И шашкой по подушке, чтобы пух разлетался во все стороны и белой метелью кружился вокруг. Варвары мы или просто так, погулять вышли?
— А теперь сваливаем отсюда! Время, Андрей!
Но его уже нет на кровати — потрошит содержимое большого резного шкафа в стиле одного из французских королей. Оттуда широким веером сыпятся на пол бумаги с двуглавыми орлами на печатях, другие, меньшего размера, заклеенные в толстые пачки крест-накрест широкими лентами с эмблемой банка. Все это мусор, не стоящий внимания. И зачем копит, на память? На самой верхней полке старинный бинокль в латунном корпусе. Он как сюда попал? Заберу.
— Время!
Бежим вниз, скользя ладонями по поручням трапа. Там все так же тихо и спокойно, берег чист и безмятежен, только выделяется светлым пятном кольчуга встреченного нами на половине дороги бородача. Но народ еще спит, четыре часа утра — несусветная рань для провинциального городка даже до Нашествия. Сейчас тем более.
Командую:
— Давай в оружейку, нужно еще успеть все лодки к последнему плаванию подготовить.
— Все?
— Чужие.
— А наша…
— Ты что, собрался на веслах плюхать?
Андрей козырнул двумя пальцами на польский манер, щелкнул каблуками и умчался. Вернулся почти сразу же, волоча за собой ящик гранат и подозрительно позвякивающую коробку.
— Водка?
— Где? А, это… нет, только посуда. В книжке одной хорошей прочитал. — Он вкрутил запал в «эфку» и, придерживая скобу и затаив дыхание, затолкал гранату в стакан. Получившуюся конструкцию поставил на палубу и принялся готовить следующие. — Подашь потом?
Когда набралось двенадцать штук, спрыгнул вниз:
— Давай, только осторожнее.
— Поучи еще отца! — В ответ ржет, показывая крепкие белые зубы. — Лови!
А чего, и я шутить умею. Вот смеху будет, когда наши подарки выкатятся под ноги предполагаемой погоне. Если, конечно, решат догонять на веслах — моторы мы просто утопили, предварительно поковыряв ножом везде, где только можно. Себе оставили «Казанку», пусть и не такую вместительную, как «Прогресс», зато вертлявую, как блоха, и не такую тяжелую, движок меньше жрать будет.
Еще минут сорок перетаскивали арсенал. Сердце кровью обливалось, когда полсотни автоматов отправились на дно — места не хватало, хотя резиновую лодку решили взять на буксир. Уж лучше загрузить патронов, которых оказалось на удивление много, в том числе и к охотничьим ружьям. Особым сюрпризом стали восемь стандартных коробок с капсюлями. Вот это, пожалуй, чуть ли не важнее хлеба. Свои старые запасы, сделанные в опустевшей Ворсме, подходили к концу, а без них… тот же конец, только с яйцами и в профиль. У Гусей-номерных, кажется, оставалось что-то, но с этими крохоборами связываться…
Руки дрожали, и к горлу подкатывал комок, когда принимал невиданное богатство и перегружал в лодки. Последним взял длинный ящик с нарисованным на крышке крестом — явно не заводская маркировка, нанесена небрежно и совсем недавно.
— Тут чего?
— РПГ.
Ну ни фига себе!? Что же это наши невольные благодетели бомбанули, если в обычной караулке на пристани есть гранатомет? Ладно, пусть необычная караулка, будем считать одной из княжеских резиденций, но тогда что есть в остальных? Минометы и безоткатные орудия? С кем собрались воевать? Не удивлюсь, если с нами. Имею в виду, со всеми вольными поселениями.
— Андрей, ты где?
Пропал, наверняка готовит сюрпризы. Во всяком случае, растяжек стоит понаставить везде, лишними не будут. Ну а я пока займусь…
— Пап…
— Ну? — поднимаю голову. Сын стоит с биноклем в руке и несколько растерянным видом. — Все готово?
— Почти. А ты случайно не знаешь, во сколько в церкви заутреня начинается?
— Представления не имею. Но, судя по названию, очень рано.
— Тогда пошли встречать богомольцев.
— Каких еще богомольцев?
— Сейчас сам увидишь.

Увидел, мля… лучше бы и не смотрел. Не понимаю — у всех цивилизация закончилась три года назад, а в районе Павлова по Оке вполне оживленное судоходство. Вчера вечером моторки туда-сюда сновали, а сегодня целый корабль идет. По речным меркам, конечно, корабль. А так спускающийся сверху толкач «РТ-300» галоша галошей, только в увеличенных масштабах. Цифры там — это мощность двух дизелей в лошадиных силах, как у не слишком крупного автомобиля. Но галоша простая, как велосипед, и надежная, как лом. Для экипажа достаточно четверых, чтобы вахты поделить, но если приспичит, то и в одиночку можно управиться. Что, в принципе, и приходилось когда-то делать.
Сразу после школы и до армии я на таком же отходил полторы навигации рулевым-мотористом. И как самый молодой по возрасту и званию, часто оказывался единственным трезвым человеком на судне. И если баржа со щебенкой могла и подождать, то за задержку груза арбузов из Камышина могли настучать по голове. И по печени тоже. Ничего, доводил без проблем, только в шлюзах метался как угорелый между рубкой и швартовыми кнехтами. Зато научился причаливать без панически-матерных криков высокой принимающей стороны.
— Откуда он взялся? — Андрей откинул крышку принесенного из лодки ящика и изучающе разглядывал гранатомет.
Понятно откуда, и как же я раньше не сообразил. Резиденция Негодина до Нашествия располагалась не в самом Павлово — в деревушке на другой стороне Оки в трех километрах выше по течению. То ли Щукариха, то ли Шмакодявкино какое… не помню, да и неважно сейчас. А важно то, что Михаил Сергеевич и сейчас живет там постоянно, приезжая в собственную «столицу» как на работу. Интересно, на кораблике есть синяя мигалка или она уже не актуальна?
— Андрюш, давай-ка наверх забирайся. И пулемет прихвати.
— Зачем? — удивился сын и похлопал по ящику: — Неужели этого не хватит?
— Давай не будем торопиться. Хорошо? Прикроешь меня в случае чего.
— А-а-а…
— Мысль одна в голову пришла.
Через десять минут, удостоверившись, что из подвешенного на перила второго этажа спасательного круга выглядывает пулеметный ствол, я встречал дорогих гостей. Не знаю, как здесь это принято делать, но для верности помахал рукой и растянул рот в улыбке. Коротко рявкнула сирена, меня увидели, и на палубе толкача появились двое в оранжевых надувных жилетах. Черт, нужно было тоже надеть, вон он, на гвоздике висит. Ладно, поздно уже, и так сойдет.
«РТ-300» сделал полукруг, разворачиваясь носом вверх по течению, и приближался к дебаркадеру левым бортом. В рубке торчал кто-то в белой фуражке, видимо, капитан. Так, а где остальные? В трюмных каютах, насколько помню, можно еще человек десять без тесноты разместить. Если потесниться, то и взвод влезет. Но не будут же они там сидеть? Или будут? В принципе не должны, вряд ли кому охота шляться по трапам туда-сюда — три километра рейс недальний. Значит, если кто там и есть, сидит в кают-компании. И, как назло, на ее окошках занавески.
До чего же неуютно стоять, зная, что, возможно, находишься под прицелом десятка стволов. Стремно, я бы сказал.
— Эй, на палубе! — Один из бородачей в жилете бросил швартов. — Принимай!
Подхватываю толстый канат в полете и набрасываю петлю на кнехт. Что еще? Хлебом-солью встречать не нужно?
— Новенький? — В глазах нет подозрения, только превосходство устроившегося на теплом местечке над неудачником.
— Из разведки перевели по ранению. — Хм… есть же у них хоть какая-нибудь разведка?
В ответ оба заржали, от избытка чувств хлопая себя по ляжкам, будто собираясь пуститься в пляс. И чего такого смешного?
— Спецназ ГРУ, ага! — продолжали веселиться бородачи. — Сотник-то где, в передовой дозор ушел?
Молчу. Толкач застыл у дебаркадера, но дизеля еще продолжали работать на холостых оборотах. Лязгнул перекинутый на палубу алюминиевый трап. Одновременно с этим распахнулась дверь надстройки…
— Смирно! — Голос капитана из колокольчика репродуктора смог бы поднять и мертвых. Но не поднял.
Появившийся в дверном проеме невысокий седоволосый тип, с седыми же усами, недоуменно покрутил головой, видимо, ожидал более радостной и представительной встречи. Два автоматчика охраны, шагнувшие следом, застыли с каменными лицами. Батюшки, да это же сам Михал Сергеич к нам пожаловал!
— Где все? — Негодин еще раз оглянулся, наливаясь дурной кровью. — Где все, я спрашиваю?
Ну и чего ему на это ответить? Разве что тоже спросить, остались ли еще люди на судне? Не поймет…
— Один! Везде один! В час испытаний, посланных свыше, только я один думаю о будущем! Думаю о настоящем! А остальное быдло спит! Меня, великого человека, ответственного за возрождение цивилизации и культуры, встречает всего один воин! Погоди… — Негодин перестал орать и заговорил нормальным голосом, слегка гнусавя в окончаниях слов: — Я один, и ты один — это знак. Это символ! Символ избранности!
Что за херню он несет? Охранники воротят морды в стороны, видимо, выслушивают подобное каждый день, но так и не смогли привыкнуть.
— Я благодарю тебя, воин! Ты подтвердил! Да, подтвердил!
Бля, да ведь он под кайфом. Скорее всего на кокаине, но дорожка еще не растянута на весь стол, так, на половину только. Видел в свое время таких, утверждавших, что могут соскочить в любой момент. Теперь кое-что проясняется — марионетка, кукла на троне, за ниточки которой дергал покойный сотник. Вот кого бы поспрашивать вдумчиво и с пристрастием. Поторопились мы, однако.
— Подойди сюда, воин!
Я что, похож на дурака? Даже если и так, то внутри все равно умнее, чем выгляжу снаружи. Особенно в этой дурацкой кольчуге.
— Андрей!!!
Короткая пулеметная очередь со второго этажа прошлась по рубке, кроша боковые стекла. Моя задержалась на полсекунды, пока поднимал висевший стволом вниз на плече автомат, и перечеркнула стоявшую передо мной троицу. Бронежилетов на них не было. Следующими — швартовую команду.
— Ух, мать! — Сверху грохнуло, это сын прыгнул с перил ограждения прямо на балкончик мостика и, свесившись через леера, добавил бородачам.
— Рикошеты, балбес!
— Так осторожно же, пап!
— Спускайся. — Я шагнул на трап и прикрикнул на одного из охранников Негодина, который еще оставался в сознании и лежал, привалившись к шлюпбалке. — Руки!
— Я…
— Руки, говорю! За голову!
Распахнулась дверь надстройки, и тяжелый приклад пулемета превратил затылок пленника в кровавое месиво.
— Ты…
Вместо ответа сын молча прошелся по палубе, стреляя лежащим в голову. Потом, с трудом удерживая дрожащими руками оружие, повернулся ко мне:
— Пошли чего покажу.
Идти оказалось недолго, всего два шага по коридорчику и сразу налево, в кают-компанию.
— Это…
— Угу. — Андрей сдернул с дивана покрывало и набросил на распятое на столе тело. На то, что осталось от тела молоденькой, судя по росту, лет двенадцати, девчушки.
— С-с-суки…

ГЛАВА 7

— А на том берегу — незабудки цветут. А на том берегу — звезд весенний салют. А на том берегу — мой костер не погас. А на том берегу — было все в первый раз. — Дробинки падали в стеклянную банку, но Андрей, мурлыкающий под нос незатейливую песенку из своего детства, все продолжал выковыривать их пинцетом из моего плеча и шеи. — Ничего так тебя приложило, слава богу, не картечью. Еще обезболивающего?
Я взял бутылку и сделал несколько глотков. Хотя, казалось, литься уже и некуда — водка и так плескалась в организме чуть ли не на уровне глаз. Только никак не брала, сжигаемая до сих пор бушующим в крови адреналином. Славным сегодняшний денек выдался. И хреновым одновременно. Славным оттого, что умудрились выжить, а хреновым… Что-то слишком часто нам стала выпадать возможность расстаться с такой прекрасной штукой, как жизнь. Особенно в последние, то есть крайние, два дня.
Сын потрогал рассеченную и зашитую щеку, поморщился одной стороной лица:
— Дай и мне.
Тоже колбасит человека. Такими темпами сопьемся к чертям собачьим. Но лучшего лекарства от депрессии еще не придумали.

Нас прищучили, когда мы перетаскивали «Казанку» с привязанной к ней резиновой лодкой к толкачу, собираясь не разгружая вытащить на борт шлюпочной балкой. Сначала появились мирные жители, привлеченные устроенной в такую рань канонадой, а уже потом… Потом полтора десятка вооруженных людей устроили такое представление, что до сих пор не хочется вспоминать.
Не меньше десяти стволов палили одновременно, не давая высунуть носа из дюралевой лодки, а под их прикрытием пять человек полезли на штурм дебаркадера. И еще повезло, что первый же, выбравшийся из воды на понтон, сразу решил перебросить на берег сходни. Сработала растяжка, дав Андрею пару секунд на то, чтобы выбраться наверх. Посеченный осколками штурмовик упал вниз, в заминированный катер, и от удара приготовленный подарок выкатился на настил… Второй взрыв позволил вскарабкаться и мне. Вот тут и схлопотал заряд дроби от подобравшегося метров на двадцать стрелка. Впрочем, его радость оказалась недолгой — очередь из РПК может здорово испортить настроение, чаще всего насмерть.
— Ты как там?
— Нормально. — Я перевалился через перила, тяжело упав на гладкий бетон палубы, и, не вставая, на четвереньках, пополз из-под обстрела.
Как оказалось — вовремя. Вылетевшая из-за угла граната взорвалась там, откуда только что смылся. Хорошо еще, что мою долю осколков принял на себя набитый песком пожарный ящик. Появившемуся следом бородачу повезло меньше — на пяти метрах против «Калашникова» не пляшет никакой бронежилет. Тем более если позабыть его надеть. Или снял перед тем, как лезть в воду, — этот вроде из штурмовой пятерки. Где еще трое?
Грохот ружей с берега стал еще чаще, а пулемет, наоборот, замолчал. Высовываю голову — мать… Андрей катается по палубе в луже крови, неизвестно чьей, пытаясь увернуться от ударов здоровенного детины с пехотной лопаткой в руках. Даже отсюда видно, как поблескивают остро заточенные кромки. Н-на тебе, гнида! Мужик сползает по стене, оставляя на ней темные потеки.
— Живой?
— Да хуле мне…
Бабах! Это сработала еще одна растяжка, на этот раз наверху. Минус четыре, наверное… Но не проверять же? Где последний? Где эта скотина? Честно говоря, после увиденного в кают-компании пропали и остатки какой-либо жалости — перед нами невинных овечек нет.
Последний штурмовик так и не появился. Мы его нашли уже потом, после отбитой атаки, лежащего со сломанным позвоночником у трапа второго этажа, с тоской глядящего на густо смазанные солидолом ступеньки. Это потом, а пока…
А пока было хреново — стрелки, прикрываясь согнанными в кучу мирными жителями, подошли к самой кромке воды и лупили почти что в упор. Автоматов у них не было, хоть в этом нам повезло — скорее всего, нарезное оружие и хранилось здесь, на дебаркадере. Но если еще немного протянем, то станет совсем кисло — подойдут нехорошие ребята с крупнокалиберными пулеметами с городских стен и принесут с собой медный таз, которым и накроемся на фиг. М-да… как-то не хочется брать грех на душу. Но нужно…
Переворачиваюсь на спину и вытаскиваю последнюю гранату. Прости, господи! «Эфка» летит на берег, до которого не больше десяти метров, и падает в гуще толпы. Извините, ребята, ничего личного. Несколько коротких очередей сразу после взрыва заставили всех еще стоящих упасть на песок, и я метнулся к Андрею.
— Дай сюда! — Пулемет бьет по видимым как на ладони людям. Уже не разбираю, вооружен кто-нибудь или безоружен. — Еще магазин!
Сын толкает ко мне два автоматных рожка, смотанных между собой изолентой. Ладно еще, что это не «Семьдесят четвертый», пришлось бы хуже.
— Все… — И тут же исчезает, рыбкой нырнув в ближайшее выбитое окно.
Шесть очередей… у меня шесть очередей. Потом перевернуть магазин и еще шесть… мало. Где-то наверху зазвенело и осыпалось стекло.
— Ложись!
Давно уже лежу, вдавившись мордой в мокрый от утренней росы чугун кнехта. Вслед за криком на берег подряд летят три гранаты. И заработал второй пулемет. Живем… да, мы еще поживем!

А сейчас наш толкач, уже наш, стоял на якоре чуть выше Дзержинска. Сначала похоронили девчушку, найденную мертвой, — похоронили на берегу, попеременно копая могилу лопатой с пожарного щита. И поставили крест, безымянный крест из срубленной тут же березки. Негодина со свитой просто выбросили за борт — собаке не только собачья смерть, но и посмертие.
В кают-компанию заходить не хотелось, потому расположились на камбузе, приводя себя в порядок. Это означало, что попытались напиться, чтоб хоть так забыть расстрелянных в Павлово людей. Не получилось. Потом зашил Андрею щеку, благо кое-какой опыт имелся. Не совсем криво, и ладно, а шрамы украшают мужчину. Я со своей рожей чуть-чуть не дотягиваю до эталона красоты. И сегодня добавили прямо поверх старых.
— Вроде все. — Сын бросил пинцет в банку. — Ну как?
Покрутил головой. Вроде бы ничего, большинство дробинок задержал воротник, остальные, пролетевшие сквозь колечки и пробившие подкладку, ослабли настолько, что едва вошли под кожу. С рукой хуже — от локтя и выше она представляла сплошную рану, свинцовые шарики из которой пришлось вырезать ножом. «Ничо, чо!» — как говорил когда-то знакомый журналист из славного города Кирова. Ерунда, до свадьбы заживет, не до моей, естественно.
Со стороны, если бы кто смог посмотреть, картина выглядела живописной — два здоровенных мужика, перепачканных кровью, сидят, обложившись со всех сторон оружием, и пьют водку из горлышка. Феерично, как штаб-квартира русской мафии из старых американских фильмов.
— Андрюш, а закусить тут чего-нибудь найдется?
Сын сделал последний виток бинта и затянул кокетливый бантик чуть выше бицепса.
— Представления не имею. Посмотрим?
Сам камбуз ничем особенным не удивил, тем более после виденных на дебаркадере запасов тушенки. К большому сожалению, их так и не удалось перегрузить на судно, слишком уж торопились смыться подобру-поздорову. Единственное, что успели сделать — бросить факел на кучу промасленной ветоши в одной из подсобок. Черный дым пожара долго еще был виден из рубки. Фигушки им, а не тушенка. Если война, так воюем, как умеем. Тотально.
А здесь запасов нет, только приятно удивил забитый под завязку шкаф с макаронами в пакетах. Даже если просрочены, ерунда. Тому, кто питался в солдатских столовых, на подобные мелочи, право слово, внимания обращать не стоит. А уж если сравнивать со следственным изолятором… Дальше ничего съестного. Не считать же закуской двухсотлитровую бочку подсолнечного масла?
А в животе уже требовательно урчало. Или мы попали в обитель аскетов? Судя по раскормленным рожам покойных охранников — не похоже.
— В трюме нужно поглядеть, — решил Андрей. — В трюме всегда прячут самое вкусное.
— Так пойдем, поищем, — согласился я. — Добыча, взятая на шпагу, это святое, и требует строгого учета.
— На шашку.
— Ну да, на нее…
В голове шумело. Выпитая водка, несмотря на иммунитет к ядам и увеличившийся КПД печени, брала свое. Как и усталость, помноженная на мощнейшее нервное напряжение. Но собрали кое-как силы в кулак и вышли из камбуза.
— Красота. — Сын улыбнулся вечернему солнцу, падающему куда-то в сторону Владимирской области, и погрозил кулаком кому-то неведомому: — Такой мир испоганили, сволочи!
Будто испугавшись, небо ответило несколькими метеорными блестками, перечеркнувшими темную его часть. Да, красиво, и ветерок притих, разгладив морщинки волн на ровной глади Оки. Еще одна сорвалась, и еще… звездопад.
— Желание загадал?
— Ага! Чтоб все твареныши сквозь землю провалились! — Андрей снял с плеча автомат и прицелился в наливающийся краснотой солнечный диск. — И те, кто их сюда притащил, пусть тоже провалятся!
Да уж, точнее и не скажешь, я сам не раз загадывал подобное. И на самом деле, найти бы тех ублюдков, засеявших Землю «ледяным жемчугом», да загнать осиновый кол во все отверстия. В том, что твареныши появились не сами по себе, подобно рождающимся из гнилой соломы средневековым мышам, уже давно никто не сомневался. Это или работа умников в белых халатах, вечно изобретающих то спид, то свиной и птичий триппер, или… или инопланетные «братья по разуму» подсуропили. Второй вариант хоть и фантастический, но более предпочтительный — очень уж не хочется верить в ублюдочность человеческой натуры.
Но зачем и с какими целями? Непонятно… Если нужна свободная от населения планета, то не проще было бы распылить какой-нибудь фосген или иной космический дуст? Хотя нет, несколько миллиардов одновременно разлагающихся трупов будут не слишком приятным зрелищем для любого инопланетного разума. И, соответственно, источником заразы.
Зверье — это чистильщики? Ну, как один из вариантов… Но в таком случае они давно должны были передохнуть с голодухи. Так нет же, живут и процветают! Насолили впрок китайцев с индусами и сейчас их потихоньку кушают? Бред… Пусть в Индии, Китае, Бангладеш и прочих Юго-Восточных Азиях и проживала большая половина человечества, плюс многочисленные и вкусные африканские негры, но этих запасов хватило бы на месяц. Ну, полтора, максимум. Потом люди отощают и сами помрут. Значит… значит, до сих пор ни хрена не ясно.
Несколько раз пробовали проводить эксперименты, отлавливая тваренышей живьем проволочными петлями. А толку? Ловушки работали исправно, более-менее защищая поля и огороды, но взятые в плен экземпляры умирали в течение двух-трех минут, их даже не успевали донести до приготовленных клеток. Складывалось впечатление, что зверьки кончают жизнь самоубийством. Или кто-то выключает тумблер, выводя из игры ставшей ненужной пешку. Вскрытие ничего не показывало, да и что оно может показать, если не знаешь, что нужно искать? Бомбу в голове? Капсулу с ядом? Зашитый в кишки кусунгобу?
Да ну их к черту! Я плюнул за борт, не попал и решительно направился к двери надстройки — у камбуза была отдельная, с палубы, наверное, для того, чтобы запахи стряпни не сбивали рулевого с курса. И меня не собьешь!
— Идем?

Узкий и крутой трап к трюмным каютам, расположенным в носовой части, освещался тусклыми лампочками в пыльных плафонах — генератор выключать не стали, чтобы хоть тут вспомнить прелести цивилизации. Экономия экономией, но не с факелом же бродить? Ступеньки под сапогами отдавались металлическим гулом. По уму — так бросить бы сюда гранату, а потом уже лезть самому. Но лень. И жаба душит — свое, честно отнятое в честном бою.
Внизу тишина, только негромкий шум из машинного отделения сквозь переборку. Тяну на себя дверь первой каюты слева — там пусто. Две заправленные койки, столик между ними, как в купе, на нем незаконченная партия в шахматы. Андрей сгребает фигурки — все, наигрались.
— А ведь как у людей было, — замечает сын.
— И что? Не все звери — свиньи.
— Так, к слову пришлось.
Я же заглянул в привинченный к стене шкаф. Шикарно — на плечиках висит белый китель с золотыми нашивками, и на полке парадная фуражка, сделавшая бы честь любому африканскому генералу. А ведь пижоном был покойный капитан. Наш, насколько помню события тридцатилетней давности, ходил в промасленных джинсах и тельняшке, дополнив туалет сандалиями на босу ногу. Этот же наверняка из яхтсменов нового поколения.
— Охота копаться в чужом белье?
— Где ты видишь чужое? Все наше, народное. Народ — это мы.
— А толку-то? Все равно бросим потом.
А вот тут он не угадал! Я такое богатство добровольно ни за что не брошу. Тем более в машинном отделении видел замечательный токарный станочек, маленький, как раз, чтобы вдвоем дотащить на тележке до дома. Лучше, конечно, вместе со всем толкачом, потому что остальное тоже очень жалко, особенно дизель-генератор. А то дырчик в Дуброво заводится исключительно по великим праздникам и для зарядки аккумуляторов раций — бережем моторесурс и невеликие запасы бензина, с каждым днем становящегося все хуже и хуже. Этот же зверь сожрет все, включая слегка разбавленную самогоном олифу. Ну… не совсем так, но по неприхотливости можно сравнить с угольным утюгом — лишь бы горело.
Да много чего хорошего может здесь найти понимающий человек. К таким я себя относил без ложной скромности. Не универсал, конечно, но кое-что могу, руки не из жопы растут.
— Опа, а это чего? — Андрей вытащил из-под койки тяжелую картонную коробку и тут же сунул в нее нос. — Глянь, шпроты!
— Брось, гадость.
— Почему гадость?
— По определению! Лучше еду поищи.
Следующей добычей стал коньяк, бутылки которого, любовно переложенные поролоновыми обрезками, лежали в ящике под все той же кроватью. Кучеряво жили, однако. Но недолго. И мы барствовать не будем — сейчас пачка засохшего печенья гораздо важнее любых драгоценных напитков, тем более они никуда не убегут, подождут до завтра. Разве что… ну да, одну в карман. Пусть будет.
Во второй каюте, тоже оказавшейся капитанской (вот куркуль, а?), ждал сюрприз. Честный, потом и кровью заработанный сюрприз в виде старенького, но вполне работающего холодильника. Это удачно мы сюда заглянули!
— Андрюха, гуляем!
Ассортимент внутри не радовал разнообразием, но утешал добротностью и основательностью. Даже беглый взгляд на содержимое мог сказать об экономике Павлова не меньше, чем работа десятка шпионов, если бы они были. Хм, определенно после экспедиции нужно навестить эти места еще раз и поговорить с новым руководством. Надеюсь, это будут более адекватные люди и предпочтут торговать, а не воевать. Правда… правда, предложить им вряд ли чего сможем — здесь тот самый калашный ряд.
Вот сало на полочке, настоящее сало с тонкими прослойками мяса. И оно обозначает выжившее животноводство. Екарный бабай, неужели еще не все потеряно? Ниже — завернутый в целлофан бесформенный комок. Сливочное масло? Оно… И коровы есть? Точно, рядом в глубокой тарелке творог, уже перемешанный со сметаной и приготовленный к завтраку, с торчащей из него ложкой.
— Да тут… — Дверка резко захлопывается, едва не прищемив пальцы.
Оглядываюсь на Андрея — он стоит, прикусив губу, а по щекам из немигающих глаз бежит мокрая дорожка.
Черт побери, я ведь тоже не смогу проглотить и кусочка. Потому что помню, как смотрят на разрезаемый по праздникам хлеб мои дети. Не пряники или печенье, обычный хлеб из ржаной и пшеничной муки, смолотой на уцелевшей в Грудцино колхозной мельнице.
— Макароны сварим?
— Угу, — соглашается сын и отворачивается, стыдясь минутной слабости. — Пошли отсюда.

«Утро, хмурое утро, кто же тебя выдумал?» — так говаривал один мой хороший знакомый, разглядывая свое отражение в зеркале после возвращения домой с рыбалки или охоты. Да, действительно, какая же мерзость — проснуться и пытаться вспомнить все произнесенные вечером речи. Вчера они казались такими умными и многозначительными, а сегодня…
Похмелья не было. Не было и чувства потери памяти — хотя спали всего по половине ночи, проведя вторую ее половину в карауле. Но организм вполне справился с некоторыми… пусть будет, питейными излишествами. Но оставалось чувство вины за задержку в пути. Вины перед теми, кто любит, ждет и надеется. Кто наверняка тайком молится без слов у потемневшей от времени иконы. Перед всеми и перед самим собой.
Я проснулся от тихих шагов Андрея. Ему выпала «собачья вахта», и сейчас он по праву решил занять мое нагретое место в капитанской каюте и добрать пару часиков сна.
— Ну как?
— Да нормально, рассвело уже. Ты стуки на носу под палубой не слышал?
— Вроде нет, а что?
— Показалось, значит.
— Это не якорная цепь брякала?
— Так она вроде натянута.
— Ладно, время будет, посмотрю.
Потянулся сладко спросонья и тут же зашипел от боли в перебинтованном плече. Поворочал им, прислушиваясь к ощущениям. Ерунда, бывало и хуже. Оделся неторопливо и снял с крючка автомат.
— У тебя два часа. Будем подходить к Нижнему — разбужу.
— Угу, — ответил Андрей и ткнулся носом в подушку. Лентяй.
А на палубе хорошо. Ветерок с берега наносит горьковато-сладкий запах цветущего донника и сдувает надоедливых оводов со слепнями. В старые времена сейчас как раз пора второго сенокоса. Вот только где они, старые времена? Уже не пробежишься босиком по росе… Правда, и раньше-то никогда не бегал. Но такова традиция — ностальгировать по тому, чего никогда не делал. Так когда-то сбежавшие с тонущего корабля крысы, пардон, уехавшие из страны интеллигенты, с тоской в глазах вспоминали раздолье хлебных полей. Тех самых, на которых работали «быдло» и «совки».
Эх, закурить бы… Откинуться бы в кресле, подставив лицо утреннему солнышку, закрыть глаза и блаженствовать, небрежно стряхивая в хрустальную пепельницу столбики пепла с толстой сигары, найденной в капитанской каюте. И кофе, чашечку, а лучше кружку, крепчайшего черного кофе. Так можно просидеть весь день, слушая в мягкой полудреме, как набегающая волна настойчиво стучится в борт.
Кто, волна? Разве это она колотится с упорством пьяного мужика, которого не пускает домой жена после недельного загула? Тем более волны не знают азбуку Морзе. Три коротких, три длинных, три коротких — сигнал SOS. И доносится четко с носовой части толкача, прямо из «Казанки», вчера впопыхах брошенной прямо на палубу. Это что, мы еще кого-то с собой прихватили? Не может быть, обе лодки точно были пустые. Тогда что это?
Подхожу ближе, готовый поливать очередью от пуза:
— А ну вылезай!
В ответ молчание. Нет, не молчание, удары — три коротких, три длинных, три коротких. Уж не бросить ли туда гранату, как Василий Иваныч с Петькой в том анекдоте? Жалко… и гранату жалко, и добычу из оружейки дебаркадера — ее так и не разгрузили. Опять стучат.
— И какого хрена? — Резким рывком сдвигаю дюралевую лодку в сторону. — Ах, вот ты где!
Ну да, как же я раньше не вспомнил? Квадратный люк открывается прямо в носовую каюту, в которую мы вечером так и не заглянули. Хорошо еще, что снаружи заперт был, а то могли бы проснуться с головой в тумбочке. Хотя, помнится, на двери висел амбарный замок. Точно, потому и не стали открывать — лень было искать ключ. Что, заглянем?
— Кого ловим? — Андрей выскочил в одних трусах, но с автоматом в руке. — Это чего гремело?
— Вот, — вместо ответа я показал пальцем на люк, изнутри по которому снова стукнуло. Три коротких, три длинных, три коротких…
— Ух ты, — восхитился сын. — Челюскинцы тонут, помощи просят!
С этими словами он открутил задрайку и откинул крышку. Ба, знакомые все лица! Из открывшегося проема высунулась голова павловского «участкового» с заклеенным скотчем поверх бороды ртом. Глаза, и без того вытаращенные от натуги, вылезли еще больше — бедолага увидел нас. Интересно, а кого же еще ожидал встретить после вчерашней стрельбы? Омоновцев с дубинками или санитаров с букетом ромашек и смирительной рубашкой?
Я ухватил бородача за куртку с одной стороны, Андрей с другой, и попытались вытащить его наверх. Не тут-то было, вылезает только по плечи и, состроив жалобную гримасу, мычит чего-то заклеенным ртом. Чего там, задница застряла? А если посильнее дернуть?
— Давай на счет «три»! Раз, два, три… взяли!
«Участковый» протяжно взвыл и обмяк у нас в руках, потеряв сознание.
— Надо посмотреть, — решил Андрей и выпустил пленника. — Я вниз, хорошо?
— Может, ключ поищем?
— Да ладно, пролезу. — Сын столкнул бородатую голову обратно в люк и для верности притоптал ногой. А через минуту послышался его голос: — Пап, спускайся!
В каюте светло. Заглядывающего в круглые иллюминаторы солнца хватало, чтобы разглядеть кровь на трапе, к поручням которого и был прикован наручниками «участковый». Практически распят — вытянув шею, он мог еще достать макушкой до крышки люка, но не больше. Мы же умудрились вытащить его гораздо дальше. Ничего не оторвали?
Неожиданно ловлю себя на мысли, что рассматриваю бородача с одним только любопытством, никакой злости или, что еще хуже, жалости. И даже если оторвали, но это вряд ли, то мне это глубоко безразлично.
— Кто с ним в железную маску решил поиграть?
— Так спроси.
Андрей хмыкает и, взяв у меня нож, разрезает скотч. От рывка, выдергивающего волосы из усов и бороды, пленник очнулся.
— Ну здравствуй, Евграфий! Или Граф?
— Евгений я. — «Участковый» решительно отказался от дворянского титула. — Меня вот тут…
— Да по мне хоть Евлампий, — перебил Андрей, с глубокомысленным видом поигрывая финкой. — Пой, птичка, с самого начала.
— Что, простите?
— А не прощу! — Удар в печень заставляет пленника повиснуть на наручниках, поджав ноги к животу. — Это тебе аванс. За то, что удавить нас предлагал. Рассказывать будешь?
— О чем?
— Да обо всем.
— Спрашивайте.
— Зачем? — Сын изобразил удивление. — По-моему, это тебе необходимо выговориться и облегчить душу. Не так ли? Начни с самого начала. Автобиографию, впрочем, можешь опустить.
Я тем временем размотал с запястья струну и сделал из нее петлю:
— Да чего с ним цацкаться? Сейчас наковальню к яйцам подвесим, и запоет как миленький.
— Без наковальни обойдемся, правильно? — Андрей пробил еще раз, включаясь в игру в двух следователей. Только не в злого и доброго, а в просто злого и в злого запредельно.
Нетрудно догадаться, кому досталась вторая роль. Даже в недолгие годы увлечения КВН строительного института, в команду которого заочники попадали только по великому блату в виде постели главной комсомольской вожачки факультета, мне лучше всего удавались образы мерзавцев и подонков. Харизма, что ли, такая?
Помощь не понадобилась — Граф поплыл. Наверное, неясные перспективы нашего общества показались более привлекательным вариантом. Впрочем, других и не было, только если отправиться за борт со скованными руками. Но это даже не пришлось озвучивать — клиент заливался соловьем, вываливая кучу в основном ненужной информации. Ну какое, скажите, мне дело до того, с кем спал покойный ныне сотник? Но приходилось делать скучающее лицо и выслушивать с невозмутимым видом, вылавливая в мутном потоке на самом деле интересные сведения.
Как и предполагалось, Михаил Сергеевич Негодин был лишь ширмой для Игоря, который и являлся настоящим хозяином так называемого «Павловского княжества». Надо же — умнейший человек, хоть и сволочь, а умер как обычный баран, с перехваченным во сне горлом. Жалко… я бы его еще раз убил, более болезненным способом. Именно сотнику и принадлежала идея средневекового государства, удачно наложившаяся на комплексы и мании кинорежиссера. Идея, подкрепленная пятью килограммами кокаина.
Откуда взялись наркотики, Евграфий не знал. Знал только точный вес — именно за попытку отсыпать себе малую толику из стратегических запасов он и был наказан. Обычно подобные проделки оставались незамеченными, благо в охране резиденции все свои, но позавчера ночью не повезло. Бородач приехал на моторке как раз тогда, когда «князю» понадобился допинг перед встречей с новой рабыней.
С-с-сука… Девчонки поставлялись Негодину каждую неделю, и всегда с одинаковым результатом. С тем, что мы вчера похоронили на берегу. М-да… и этот урод слишком легко ушел из жизни.
Андрей, выслушивая пленника, мрачнел все больше и больше. Я даже начал опасаться, что прирежет его, не дослушав до конца. Нет, взял себя в руки, даже нож убрал от греха подальше. И правильно, гуманизм — на хер!
В Павлово на самом деле жили довольно богато. В самом городе уцелела птицефабрика — пока не прекратилась подача электричества, охрана с дробовиками смогла отбить первую волну тваренышей. А потом забаррикадировались наглухо, продержавшись до прихода подмоги. Вернее, беженцев с ближайших домов. Так и выжили за высоким забором, время от времени увеличивая территорию за счет перегораживаемых станами соседних улиц.
А два года назад пришел он, Барин. Именно так, с большой буквы. Пришел не один и не с пустыми руками — в Щукарихе сохранили свиную и молочную фермы. Правда, их хозяева буквально на днях утонули в Оке, по неизвестной причине решив покататься на лодке всеми семьями во время грозы, но разве это интересно? Ведь появился человек, олицетворяющий остатки былой власти и сам в какой-то мере этой властью являвшийся. И на всеобщем сходе Негодина избрали главой города.
Месяцем позже — термидор. Так, кажется, французы называли одно из своих кровожадных развлечений? Обошлось без гильотины, но за одну ночь было арестовано семьдесят четыре человека, обвиненных в подготовке покушения на Михаила Сергеевича и попытке переворота. Никто из них не дожил до следующего вечера. Децимация, а в городе оставалось не больше семи сотен жителей, подвела черту — жизнь четко делилась на ДО и ПОСЛЕ.
— Сейчас сколько народу? — уточнил Андрей.
— Тысячи три.
— Откуда столько?
— Из близлежащих деревень уцелевших приводим. — Пленник испуганно втянул голову в плечи и поправился: — Приводили.
— Добровольно?
— Ну-у-у… Не всегда. Изредка приходилось убеждать силой.
— Ага, а Грудцино, значит, как раз тот редкий случай?
— Мы не хотели. Нас заставили.
Тьфу, бля… завелась старая шарманка. Духи в Афгане и то были разнообразнее в своих отговорках. Или от недостатка образования они не читали мемуаров немецких солдат?
Я не стал дожидаться конца допроса, вылез на палубу и с удовольствием глотнул свежего воздуха. Все же провисевший прикованным больше суток Евграфий не являлся образцом идеального аромата. Говеный человечишка!

ГЛАВА 8

Мерно тарахтят дизеля, еле слышные в противном крике чаек. Такое ощущение, что они собрались сюда не только со всей Оки, но и с большей половины Волги. Во всяком случае — от Рыбинска и до Саратова. Визжащая, галдящая, вопящая на все лады стая кружилась за кормой толкача, и только приличная скорость избавляла нас от падающих сверху шлепков. Андрей несколько раз выходил с двустволкой и бил дуплетом. Бесполезно. Не зря же этих птиц когда-то звали мартышками — такие же жадные и наглые, они на пару минут отставали, теряя сородичей, но снова и снова возвращались. И пикировали вниз, целясь клювом в выныривающую время от времени из воды голову привязанного на длинной веревке человека.
— Андрюш, обрежь ты его на фиг.
— Жалко стало?
— Твари эти летающие надоели, сил нету слушать. А так, может быть, и отвяжутся.
— Как скажешь. — Сын пожал плечами и вышел из рубки. Вскоре с кормы бабахнул еще один дуплет.
Я оглянулся и посмотрел — нет, не в чаек, стрелял в Графа. Видимо, все же пожалел. Правильно сделал, что уж теперь… И так в последние минуты «участковый» напоминал шелудивого барбоса, пытавшегося задрать лапу на кактус, а потом с визгом зализывающего собственное израненное хозяйство. Только мы не кактусы, мы люди… и можем чувствовать жалость. Но оставить жить нельзя. Не месть и даже не самосохранение — долг. Долг перед теми парнями из Грудцино, погибшими во время набега, перед девчонками, каждую неделю умиравшими от рук Барина… перед всеми. И перед самим собой. Да ладно, проехали…
Вернувшийся Андрей молча сел на диванчик, поставив ружье рядом. Переживает. Это хорошо, не стоит превращаться в железного дровосека с масленкой вместо сердца. А от грустных мыслей можно и отвлечь:
— Не хочешь порулить?
— Давай. Вот только как с помощью этой кривулины управлять?
Не знаю как на других современных судах, а «РТ-300» к современным можно было отнести с большой натяжкой, но здесь нет привычного по фильмам штурвала. Помните такой? Деревянное колесо с торчащими во все стороны рукоятками. Рукоятка есть одна, похожая на автомобильный баллонный ключ с эбонитовым шариком на конце. Просто толкаешь вправо-влево, а внутри серого ящика что-то щелкает, и поворачивается сама собой круглая шкала с делениями. На велосипеде ездить сложнее, там равновесие держать нужно, а тут…
Я передал управление и вышел на мостик. На полноценный мостик он не тянет, так, балкончик, но ведь и у нас не морские просторы. Речные… А мне нравится.
— Пап, это что за тумблеры? — Андрей уже освоился и теперь изучал рабочее место. — Можно попробовать?
Выбитые пулеметными очередями боковые стекла рубки позволяли разговаривать, не повышая голоса.
— Попробуй. Только осторожнее, там где-то аварийная катапульта.
— А… — Сын резко убрал руки от пульта. Потом рассмеялся: — Серьезно же спрашиваю.
— Да это отмашка. Показывает встречным. Каким бортом расходиться собираешься.
— Вроде поворотников?
— Ага, только наоборот.
— А это рация?
— Там только УКВ на фиксированных диапазонах, можно даже не включать.
— Да вдруг… — Андрей все же щелкнул переключателем. — Может, кто-то в Нижнем остался.
— Сомневаюсь. Чем больше город, тем меньше шансов выжить.
— Но Павлово выжило.
— И что? Это та же деревня.
— Я все равно послушаю.
— Как хочешь. На тебя макароны отваривать?
— Угу…

И в самом деле, нужно немного подкрепиться. Когда еще придется поесть в следующий раз? Скоро Нижний, мимо Дзержинска прошли минут двадцать назад, а там будет уже некогда. Гипотетическая возможность к вечеру оказаться в желудке у тваренышей — это не повод оставаться голодным. Или, как вариант, они окажутся в моей кастрюле. А что? Человек — зверюга хищная, организм мяса требует и пустые макароны жрать отказывается, принимая за издевательство.
Не совсем пустые — есть лук, бочка подсолнечного масла, большой пакет с лавровым листом, ведро соли. Да, и шесть коробок водки, по двенадцать бутылок в каждой. Зачем столько? Или это был неприкосновенный запас княжества?
С завтраком ничего не получилось — только успел поставить сковородку на разогревшуюся плиту, как сверху раздался торжествующий крик:
— Есть! Поймал!
Я выскочил из камбуза и задрал голову:
— Кого ты там поймал?
— Еще не знаю, вроде из Дзержинска кто-то. И ругается!
Надо же, нашел чем удивить. Да раньше в этом городе только грудные младенцы не разговаривали матерно. И то оттого, что вообще не умели говорить. Сказывалось соседство с крупнейшими химическими предприятиями, на которых большинство жителей и работали. Ходили анекдоты, что песня «Сиреневый туман» написана именно про эти места, и что белый снег тут бывает только случайно. Представляю, что было, когда вдруг разом обесточились все производства… Хиросима, Фукусима и Чернобыль, вместе взятые, в меньших, правда, масштабах.
— Оставь их в покое!
— А чего они обзываются? Сталкеры гребаные.
Андрей наугад выпустил очередь по прибрежным кустам, спугнув нескольких уток, и посчитал конфликт с неизвестными исчерпанным. Оживленное, однако, место. Честно говоря, я предполагал более масштабные последствия Нашествия. А тут, куда ни плюнь, везде на людей натыкаешься. А что тогда творится в Нижнем? Впрочем, скоро увидим, сейчас есть более важные проблемы — по расписанию завтрак.

— Или мне это мерещится, или… — Сын внимательно рассматривал приближающийся Стригинский мост в трофейный бинокль.
Нет, к сожалению, не мерещилось — уровень воды в Оке держался метров на десять выше обычного. И это могло означать только одно — не выдержала старая, еще тридцатых годов постройки, плотина Горьковского водохранилища. А Чебоксарская ГЭС держит. Значит… значит, вся заречная часть Нижнего Новгорода просто утонула. Ну, пусть не десять, тут я несколько преувеличил, пусть восемь, да плюс сметающая все на своем пути волна… и этого достаточно. Еще одна Венеция.
И во всю образовавшуюся лужу, раскинувшуюся минимум на половину области, вылилось все, начиная от промышленных стоков до содержимого канализации двухмиллионника. Очистные сооружения были расположены ниже по течению, в Артемовских лугах, и от уровня Волги до отстойников — не больше пяти метров. Было… а сейчас нет.
Под мостом прошли свободно. Под следующим, железнодорожным, у поселка Окский, тоже. Но берега… Правый был, а вместо левого — болото с торчащими из него деревьями, сменяющееся болотом с многоэтажками Автозаводского района. Река текла на уровне вторых этажей, и при желании можно было причалить к подъездным козырькам.
— Заглянем? — предложил Андрей, махнув рукой.
— Не пройдем, там все проводами опутано.
— «Казанку» спустим и под мотором…
— Угу, и на полной скорости влетим в стоящий под водой автобус.
— Мы осторожно.
— А зачем?
— Посмотреть. Вдруг что-то полезное?
— Полезное? Тут вряд ли, все магазины затоплены, а вот в верхней части города поискать стоит. Но только после того, как сделаем основное дело, из-за которого и затеяна наша экспедиция.
— Понятно.
— Тогда вперед? — Сдвигаю рукоятку машинного телеграфа на самый полный.
А вот это дань традициям. Как и раструб переговорной трубы, уходящей вниз. Но черт возьми, приятно же услышать, как после мелодичного звона увеличиваются обороты, будто невидимые кочегары, получив команду, шустрее заработали лопатами у топок. Толкач рвется вперед, и ощущаешь себя не на старой галоше, а на мостике летящего в бой «Новика». Романтика!
Опять мост. Со стороны заречной части его называли Карповским, а сверху — Мызинским. Слева отражает купола в воде полузатопленная церковь. И кажется, что Господь посмотрел на это все, плюнул и отвернулся — сами, мол, заварили кашу, сами и расхлебывайте. А ему надоело вытаскивать наши задницы из всевозможных приключений, на эти задницы и найденных. Он устал. Выживайте, если сможете.
Мы смогли. Кто еще? Наверное, выжившие есть, так как высокий правый берег очищен от леса, и бревенчатая стена спускается к реке. Еще одно вольное княжество? Скорее всего. Там, где когда-то был парк «Швейцария», он же «имени Ленинского комсомола», деревьев почти нет, а на террасах склона разбиты огороды. Но испытывать гостеприимство больше не хочется. Хватит, попробовали уже.
Но пройти мимо и не поздороваться — невежливо. И потому включаю ревун. Тут же между уложенных у кромки воды мешков с песком расцветает огненный цветок — линия фонтанчиков дает понять, что нам совсем не рады. Неужели господин Негодин и здесь успел наследить? Скорее всего так. Тогда не будем испытывать судьбу — вслед за автоматными очередями вполне может прилететь подарок из гранатомета. Я бы, во всяком случае, запулил обязательно, просто для профилактики.
— Вызвать? — Андрей достал «Моторолу». — У них наверняка есть рации.
— И что им скажешь? Не стреляйте, я хороший и добрый?
— Ну да. А хрена ли сразу лупить?
— Мы с тобой, стараниями покойного Михал Сергеича, на этом кораблике везде нежеланные гости.
— Да я понимаю. Но все равно обидно.
Обидно ему… обидно будет, когда к стенке поставят за чужие грехи, не спросив имени-отчества. А остальное перетерпим. Имидж местного пугала даже на руку — меньше найдется желающих познакомиться поближе. А я не Дед Мороз со Снегурочкой, чтобы всем помогать и сделать счастливыми, сытыми и довольными. Я злой и нелюдимый дядька Чертобой, которому и надо-то всего чуть-чуть — чтоб дочка улыбалась чаще да люди с голоду не пухли. Но свои люди. А чужой… он, в лучшем случае, равнодушный. Чаще же всего — враг.

К набережной у мельзавода подхожу осторожно, на самых малых оборотах подрабатывая против еле заметного течения. Не хватало еще налететь днищем на затопленный парапет в двух шагах от заветной цели. А галерея, вот она, уходит в воду до половины расположенных в торце ворот. Внутри должен быть транспортер — на него зерно выкачивали из барж чем-то вроде гигантских пылесосов. А может, и как-то иначе, но в памяти отложился именно этот способ. Да и неважно, нам лишь бы пробраться к емкостям — поставленным торчком трубам высотой и размером с космический корабль. Я тут не был ни разу и как хранится хлеб, совершенно не представляю. Знаю одно — он здесь есть.
На берегу пусто, улица Черниговская и в лучшие времена не славилась многолюдностью. Исключение составляли кришнаиты в оранжевых простынях, облюбовавшие здесь место под штаб-квартиру, и приезжающие их бить скины. Думаю, что в желудках у тваренышей и те и другие наконец-то помирились.
— Готово! — Андрей, как ковбой, забросил швартов на торчащий из стены галереи здоровенный железный крюк. — Крепить?
— Давай! — Я еще чуть-чуть подработал машинами и с облегчением выключил их. Приехали…
Впереди два дела, большое и маленькое. Нет, наоборот, сначала малое — найти и погрузить хлеб на толкач, а потом большое — как-нибудь доставить найденное в Дуброво. Ну и, по умолчанию, остаться при этом целым и невредимым. Не хочу быть мертвым героем. Каюсь, честолюбив, но памятник иметь лучше всего при жизни. Когда-нибудь потом, в отдаленном будущем. И от улицы имени себя не откажусь. Звучит же — улица Николая Саргаева. Хоть фамилию свою вспомню, когда буду гулять по ней с внуками. А то все по позывному — Чертобой-старший.
Тьфу, совсем замечтался, старый черт, уже не слышу, как что-то говорит вернувшийся в рубку сын.
— Да, Андрей?
— Когда пойдем?
— Прямо сейчас и выходим. Чего оттягивать удовольствие?
— Оружие какое брать?
— Как в обычный рейд.
— А гранаты?
Хм… я тоже без чего-нибудь взрывающегося чувствую себя немного неуютно.
— Гранаты обязательно.

Навьючились капитально, ишаки обзавидуются. Вместе с бронежилетом килограммов на тридцать вытянет. В том смысле — мы вытянем. А куда деваться? У нас, как у той собаки, — попала лапа в колесо, пищи, но беги. Или это не про собаку? Плевать, все равно деваться некуда и лишнего на нас нет.
Мы стояли на роге толкача, одном из двух, которыми он и должен упираться в баржу, и держали наготове алюминиевые сходни. Застекленное окошко галереи оказалось как раз напротив, вот-вот рукой подать.
— На счет три?
— Давай.
— Раз, два, три, бросаем!
Стандартную сходню бы не добросили. А эта, сделанная из раздвижной лестницы и нескольких дощечек, летит, как таран, в городские ворота. Долетела, выбила стекло и легла на металлическую оконную раму. Выдержит? А черт ее знает, пробовать нужно. На всякий случай обвязался веревкой — внизу вода, а в своем снаряжении, если упаду, не выплыву. Так хоть Андрей вытянет. Наверное, вытянет — лось здоровый.
Господи, благослови! Делаю первый шаг, лесенка слегка прогибается, но складываться пополам не собирается. Еще шаг… и еще… держит нормально, но с мешком муки или зерна уже не пройти. Ладно, будем решать вопросы по мере их возникновения. Нам же сейчас в ту сторону, а не в обратную, так чего зря забивать голову? Пройдем, не пройдем… куда на хрен денемся?
Окно широкое, только низкое, пришлось встать на четвереньки и задницей вперед спускаться вниз, в проход между стеной и транспортером. Внутри тишина, нет даже голубей. Или они выше? Посмотрим.
— Эх, красота! — Андрей спрыгнул следом и огляделся. — Только мрачноватая красота, как в компьютерной игрушке.
— Ага, а вон там, на самой верхотуре, босс уровня поджидает.
— Режим бога включать? Только я не помню, где у меня эта кнопка.
— Сказал бы… Пошли. Стой! В сторону!
Я рыбкой нырнул на транспортерную ленту и, чуть не до скрипа в связках и сухожилиях, выдернул туда зазевавшегося сына. Мимо нас на большой скорости, громыхая в прыжках по доскам настила, пронеслась покрышка от грузового автомобиля. «Камазовская», не меньше. Если бы не успели убраться с дороги, то в лучшем случае могла переломать кости, а в худшем… Про худшее думать не хочется — железная воротина, в которую попала эта дура, выгнулась наружу пузырем. Откуда она взялась? Лежала несколько лет, чтобы в один прекрасный момент покатиться? Сама собой? В леших с Бабой-ягой могу поверить, в такие совпадения — нет.
— Андрюш, внимательней посматривай, не нравится мне эта хрень.
— Я, что ли, в восторге? — улыбнулся сын. — И это, пап… спасибо!
— Да ладно, сочтемся. — Напоминать про то, что он не раз снимал с моей спины вцепившихся тваренышей или тащил раненого больше тридцати километров, не буду. Мы же свои.
Следующим сюрпризом стала съезжающая по транспортеру бочка. Пришлось прыгать в проход, благо она предупредила о своем приближении стуком ребер жесткости о ролики. Что там за маньяк вверху сидит? Поймаю, лично ручки-ножки повыдергиваю. В том, что это дело рук человеческих, сомневаться не приходилось — кто же еще? Ставлю автомат на одиночные и стреляю, больше для вида, и чтобы пуля рикошетила от стен и потолка. Десять шагов — выстрел, еще десять — выстрел. Подниматься метров триста, как раз дороги на один магазин. Но неведомый враг не испугался и не сдавался, в нас полетели обломки кирпичей и обрезки арматуры.
— У, черт! — Андрей из-за моей спины дал длинную очередь и только потом схватился за рассеченную голову. — Больно-то как! И что мы каски не захватили?
Да, армейская полусфера сейчас точно бы не помешала. Но у нас их нет, правда, на толкаче в машинном отделении видел строительные пластмассовые. И они бы пригодились.
— Перевязать?
— Само подсохнет. По макушке вскользь задело. Вот он! Вижу! — Еще одна очередь в метнувшуюся поверху неясную фигуру. — Промазал…
Ясен пень, тут и ворошиловский стрелок промахнется. Сколько уже в белый свет, как в копеечку высадили? По магазину каждый? А взяли всего по четыре. Ну погоди, гнида, подберусь к тебе на гранатный бросок — мало не покажется. А потом повыдергиваю все, что останется. Или я это уже говорил? Повторюсь, ничего страшного.
— Пап, прикрой! — Еле успеваю ухватить рванувшегося по ленте Андрея.
— Куда? Подвигов захотелось, твою мать?
Сын виновато шмыгнул носом и размазал по лицу кровь, не забывая при этом поглядывать наверх. Эх, сейчас бы винтовку с оптическим прицелом, пусть даже обыкновенную «мосинку» образца девятьсот забытого года, выкурил бы гада. А так, наверное, сидит за какой-нибудь железной конструкцией и швыряет вниз что под руку попадется. Сто метров для него не расстояние — кирпичные половинки прыгают по замысловатой траектории практически от любого, самого слабого броска, да еще разлетаются мелким крошевом не хуже картечи. Только успевай глаза прикрывать. Опять мелькнул… очередь… Да что он, заговоренный? Нет, тут и винтовка не поможет, не успеешь прицелиться. Рассказать кому, не поверят — один безоружный человек уже двадцать минут держит двоих автоматчиков. Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники!
Неожиданно обстрел прекратился, сменившись напряженной тишиной, разрываемой нашим хриплым дыханием. Готовит что-то новое? Думать некогда, ноги сами несут вперед и вверх, только бешено колотящееся сердце мешает легким протолкнуть в горло очередной глоток воздуха. Кажется, еще чуть-чуть, и выплюну его, изжеванное ноющими от недостатка кислорода зубами.
Первым выскакиваю на площадку и тут же спотыкаюсь о лежащее за высоким порогом тело. Под ним темная лужа — все же зацепили, держался сколько смог, а потом… Потерял сознание или умер?
— Пап, живой?
— Не знаю, посмотреть нужно.
— Да я не про этого. — Андрей пинком перевернул человека и вздрогнул, натолкнувшись на полный ненависти взгляд. — Чего это он так смотрит? Как Ленин на буржуазию.
— Не обращай внимания — обычная нелюбовь оседлого жителя к кочевникам.
— Мы разве кочевники?
— В данный момент, пожалуй, да. Мы же не заботимся, как этот мельзавод будет дальше существовать, твоя задача взять добычу и уйти. А потом — хоть трава не расти. Похоже?
— Ага, бредуны — изгои тьмы, — согласился сын. — Ну что, пойдем дальше?
— Погоди, раненого перевязать нужно.
— Зачем?
Ну как объяснить? Десять минут назад готов был задушить противника голыми руками, а сейчас не могу. Было в его взгляде что-то такое… мешавшее просто добить выстрелом в голову. Тоска? Безнадежность? Та же ненависть? И почему она, если видит нас в первый раз?
Не дождавшись ответа, Андрей пожал плечами, достал запакованный в плотную бумагу бинт, а пропитавшуюся кровью куртку просто разрезал ножом. Пуля вошла под левую ключицу, скорее всего от рикошета, так как выходного отверстия не было. Неприятно — представляю, что мог натворить этот смятый комок металла, попади он в живот. Точно намотал бы на себя половину кишок. Да и сейчас не намного лучше.
Раненый с удивлением на худом, заросшем седой щетиной лице следил за нашими действиями и молчал. Не знаю, что ожидал, но явно не оказания первой помощи. Плотно сжатые губы побелели.
— Андрюш, тащим его на толкач.
— Зачем?
— Честно? Не знаю.
Сын хотел что-то сказать, открыл рот, но, подумав, махнул рукой:
— Потащили.

— Так что вам еще повезло, что не пошли через главные ворота.
— Если бы я знал, где они…
— И говорю — повезло, — раненый вымученно улыбнулся. — Все основные сюрпризы там, а на галерее так… подвернувшееся под руку.
— А если бы убил, Иваныч? Или мы тебя? — Андрей поправил одеяло и вопросительно посмотрел на лежащего. — Легче бы стало?
Ответом все та же улыбка, на этот раз извиняющаяся:
— Людям свойственно ошибаться. Тем более что я мог подумать, увидев ваш толкач?
— Это точно, — усмехнулся сын. — Хорошо еще, у тебя оружия не было.
— Пистолет был. С одним патроном. Там, наверху, просто не успел…
Да, завела жизнь человека так, что о несостоявшемся выстреле себе в голову говорит с каким-то сожалением. И в принципе, прав. После Нашествия их осталось двадцать четыре — примерно треть ночной смены. Владимиру Ивановичу повезло — с ним работали жена и дочь, устроенная по блату на время школьных каникул. Хоть и в ночную, хоть и на оклад в три тысячи рублей, хоть и с нарушением всех КЗоТов, но для двенадцатилетней девчонки возможность заработать на велосипед…
Жили как умели, пекли хлеб, благо было из чего, раскопали маленькие заводские газоны и клумбы под огородики. Сажали в первую очередь лук и чеснок, да больше и не было ничего. Кому в голову придет брать на работу сырую картошку или огуречные семена? Из-за них, кстати, в первое же лето потеряли шестерых — только один смог вернуться из рейда на улицу Рождественскую в специализированный магазин. Километр туда, километр обратно… шестеро.
На следующий год стало полегче — наладили меновую торговлю с образовавшимися в пустом городе анклавами. Собирались на острове, отделяющем Гребневский канал от Оки. Его каждую весну полностью заливало водой, так что тваренышей можно было не опасаться. Ярмарка просуществовала ровно два месяца, а потом все смыло волной прорвавшего плотину водохранилища. Вместе с находившимися там людьми.
Рассказывая об этом, Никитин помрачнел — в тот день он потерял жену. А всего на заводе осталось девять человек. Поэтому приплывшего на толкаче Негодина встречали как дорогого гостя и долгожданного спасителя. Перспективы переселиться из опасного города в край молочных рек и кисельных берегов радовали ровно до утра — закончивших погрузку мешков с мукой местных поселенцев расстреляли тут же на набережной. Зачем? Этого Владимир Иванович не знал. Сам он уцелел случайно — подвернул ногу, проверяя, плотно ли закрыты люки бункеров, и спуститься вниз не успел. А потом сжимал кулаки в бессильной ярости, провожая взглядом судно, на котором увозили его дочь Наташку.
Троих охранников, оставленных Негодиным сторожить хлебное месторождение, он сжег вместе с караулкой на проходной в первую же ночь, облив бензином деревянную пристройку. А решетки на окнах и подпертая снаружи дверь не позволили никому уйти от возмездия. Справедливого или нет? Никитин считал, что справедливого. И, наверное, был прав.
Из Павлова приплывали еще дважды и оба раза уходили с большими потерями. Попытки обойти завод посуху и штурмовать со стороны горы тоже провалились — оголодавшие твареныши стали неожиданными союзниками. А с реки…
— А с реки я все заминировал. Где растяжки поставил, где «вьетнамские самострелы» закопаны, волчьи ямы еще… Там вода почти к забору подходит, на нем колючая проволока и «егоза», а внизу на ширину три метра все сплошняком…
— Ты где столько гранат нашел? Не поверю, будто они вот просто так везде кучами лежали и тебя дожидались.
— Сделал.
— Сам?
— Ну… я же инженер-механик, а не хрен собачий. Селитру из магазинов таскал, кое-какие химикаты… Запалы терочные.
— А в магазин как, пешком?
— Ползком.
Способ, изобретенный Владимиром Ивановичем для путешествий по городу, отличался простотой, наглостью и безумием. Обыкновенный деревянный ящик, размерами и формой напоминающий крышку гроба, переворачивался и ставился на колеса от детского велосипеда. Маленькие такие, боковые. И вот в этом танке можно было вполне передвигаться по улицам на четвереньках. Правда, очень медленно, постоянно приходилось пережидать, когда привлеченные движением твареныши успокоятся и разбегутся. Я бы так не рискнул — сутки добираться до площади Горького и обратно. Когда-то на это уходило минут двадцать-двадцать пять, только подняться по Похвалинскому съезду.
Выговорившись, Никитин как-то обмяк, будто выдернули из человека тот стержень, что помогал жить и держаться. И огонек в глазах, загоревшийся было от подробностей захвата дебаркадера и «РТ-300», погас. Погас и больше не загорался.
— Я помогу вам.
— Чем? — Андрей скептически оглядел беспомощно лежащую в кровати фигуру.
— Ну-у-у… чем сумею.

ГЛАВА 9

К вечеру самочувствие нашего гостя, не пленником же его называть, резко ухудшилось. Поднялась температура, вся левая сторона груди опухла и покраснела, а от раны пошел тяжелый запах.
— Сдохнет же, — шепнул Андрей, опасаясь, что иногда приходящий в сознание Никитин сможет услышать.
— Угу, резать надо. А ты хирург?
— Нет, я больше по компьютерным внутренностям.
— То-то и оно, у меня руки тоже под другое заточены.
— Жалко мужика, пап.
— Мне, что ли, радостно? Резать будешь?
— Не умею.
— Про что и говорю.
Ситуация — хуже некуда. Ладно бы пуля навылет прошла, так нет же, попала вся искореженная рикошетом, да еще забила в рану грязь и нитки с промасленной спецовочной куртки. И застряла внутри, каким-то чудом не задев крупные кровеносные сосуды. Что там еще есть, ребра? Хрен с ними, срастутся как-нибудь, а вот если не вытащим свинцовый подарочек… К утру не к утру, но к следующему вечеру кони двинет обязательно. Так бы, конечно, и подольше мог продержаться, но общее состояние организма оставляло желать лучшего. Иваныч и живой мало чем от покойника отличается. Значит… значит, остается одно…
— Тащи водку в кают-компанию и приготовь там стол.
— Но…
— Вот заодно и приберешься.
Андрей ушел, тихонько прикрыв за собой дверь, и я поднялся следом. Тоже пора заняться делом. Мне в машинное отделение, где стоит верстак с тисками и закрепленный к стене наждак. Сооружу что-нибудь похожее на скальпель из ножовочного полотна. Моим ножом, конечно, людей резать можно, но… как бы сказать… одноразово. Придется самому изобретать хирургический инструмент. Точнее — малый набор палача-любителя. А куда деваться, если в корабельной аптечке из всего медицинского только рулончик лейкопластыря и два пузырька настойки боярышника? В случае удачной операции — оба выпью лично.

— Иваныч, пей! — Но Никитин упрямо мотает головой и здоровой рукой пытается оттолкнуть стакан. — Пей, говорю, а не грабками маши! Сейчас ведь зафиксирую.
Заканчивалась вторая бутылка водки, а пациент никак не хотел отключаться. Мы привязали его к столу, оставив свободной только правую руку и голову для удобства принятия анестезии внутрь.
— Иваныч, давай еще, а? Пока добром прошу.
Раненый пьяно отмахивался — от солидной дозы без закуски боль поутихла, и он чувствовал себя более-менее сносно. Но мозги уже не работали, и потому, забыв о предстоящей операции, Никитин сопротивлялся дальнейшему накачиванию.
— Андрюш, вяжи!
Дальше заливали насильно — один держал, другой заливал прямо из бутылки. Половина проливалась на пол и на руки, но это нормально, будем считать дезинфекцией. Оказалось, что не хватало совсем немного — после нескольких глотков Иваныч отключился, безвольно повернув голову набок. Он готов, а я? С чего начинать? Ни хирургических перчаток, ни толкового инструмента, ни хрена лысого… Самоучитель бы какой, что ли. Весь опыт заключается в наложении швов. Кривых.
— Обрабатывай вокруг раны.
— Много?
— Лей больше, не ошибешься.
Странно, руки дрожат. Резать насмерть — не дрожат, а вот тут на   тебе… Спокойно, Михалыч, ты сможешь. Спасибо, Михалыч, — благодарю сам себя за поддержку. Начали?
— Скальпель.
— Какой?
Ах да, он уже у меня в руке. Делаю надрез. Не поцарапать стол — краем сознания пробегает глумливая мысль и тут же исчезает, испугавшись вида крови. Еще глубже… Ни хрена не видать.
— Лей воду.
— А можно?
— Откуда я знаю? Лей!
В воду добавили немного «ведьминого зелья» — хуже, чем есть, все равно не будет. Кровь пузырится, как от перекиси водорода.
— Промокни рану. Так, хорошо… Дай щуп.
Никогда не думал, что буду ковыряться в живом человеке обычной крестовой отверткой. Иваныч вдруг открывает глаза, совершенно трезвые, и орет. Андрей затыкает его рот горлышком пластиковой бутылки и сжимает ее. Об этом договорились заранее — стеклянную может раскусить и пораниться осколками. А так… не хуже капельницы.
— Готов.
— В смысле?
— Спит опять.
— Не пугай так. Ага, вот она, у кости остановилась.
— Не сломала?
— Я не Иван Грозный, без рентгена насквозь не вижу. Лей еще воды. Промокни.
Режу глубже, в сторону плечевого сустава. Иначе не достать. Как это потом обратно зашивать? И, главное, чем? Да и можно ли?
— Пинцет.
Тот самый, которым из меня недавно выковыривали дробинки. Маленький пинцетик из маникюрного набора покойного Михал Сергеича Негодина. Но его достаточно, чтобы ухватить пулю. Никитин опять орет благим матом… тащу… бросаю в ведро, где уже лежат комки окровавленных тряпок.
— Лей!
Иваныч захлебывается криком и резко умолкает, потеряв сознание от боли. Андрей промывает рану и с сомнением качает головой.
— Думаешь, поможет?
— Есть другие варианты?
— Водкой?
— Обожжешь ткани, хрен срастутся. А так, может, нитки с грязью вымоет. И какое-никакое, но обеззараживание. Лучше бы внутрь, но…
Да, как действует на неподготовленного человека «ведьмино зелье», мы в очередной раз убедились совсем недавно. На изготовление одной бутылки уходят слюнные железы не то двенадцати, не то пятнадцати, не помню точно, тваренышей. Даже я не рискну выпить больше одного глотка.
— Зашивать будешь?
— Да ну его… еще что-нибудь не так заштопаю. Само срастется. Наверное. Просто забинтуй потуже, и все. И это, не отвязывай пока. Утром дашь еще стакан и поддерживай в таком состоянии весь день.
— А ты?
— Я спать, как и положено ночью добрым людям.
— А…
— А ты в карауле. Злой потому что.

Андрей разбудил меня чуть свет, совсем не скрывая мстительную улыбку:
— Пап, там Иваныч очнулся.
— Так усыпи опять.
— С тобой хочет поговорить.
— Ладно, иду.
На ощупь, не открывая глаз, натягиваю штаны и автоматически наматываю портянки. Не первой свежести, но сойдет. Привык к сапогам так, что совсем не чувствую их вес на ноге. Чистая футболка из капитанских запасов. Бритвенный одноразовый станок тоже его. Умываться. Но спать-то как хочется! И кто сказал, что с возрастом люди начинают страдать бессонницей? Не верю.
Двенадцать ступенек вверх, и упираюсь в дверь гальюна. Как раз то, что нужно. Внутри обычный унитаз. Раковина из нержавейки по типу сортирной плацкартного вагона. Направо, за пленочной шторкой, душевая. Мое спасение там, и все раненые мира могут подождать, пока я оживаю под упругими горячими струями. Никаких холодных или контрастных — проснусь только под обжигающим, на грани терпения или даже чуть за ней. Вода явно не забортная — или дождевая, что маловероятно, или привезенная специально из родника. Блаженство! И я снова живой!
Никитин встречает меня, отмытого до скрипа кожи, чисто выбритого и благоухающего «Тройным» одеколоном, виноватой улыбкой. Что это все улыбаются второй день, как японский премьер-министр на очередной годовщине Фукусимы? Так смешно выгляжу?
— Николай Михайлович. — Надо же, запомнил. — Извини.
— За что?
— Хотел помочь, а сам…
— Ерунда, справимся.
— Без меня — нет. Там компрессор заводить нужно, давлением выгонять. Само не посыплется.
— Это примерно, как на цементовозах?
— Похоже, — согласился Иваныч и закусил губу.
Ну и видок у мужика! Похмелье, боль от варварской операции, температура наверняка еще держится. Его бы сейчас печенкой твареныша накормить, хотя бы соленой, но пока нельзя. Еще день-два, там и пробовать будем. Иначе с непривычки проблюет часа полтора, может рану потревожить.
— Володя, ты чего звал-то? Только извиниться? Мог бы и потерпеть.
— Не только. — Никитин закрыл глаза и попросил: — Когда будете уезжать, пистолет мне оставь.
— Не понял…
— А чего ты не понял? — Иваныч говорил тихо, срываясь на свистящий шепот. — Муку погрузите и уматывайте отсюда к ядреной матери. Так доходчивей?
— Пистолет, значит? И с одним патроном, так? А нож тебе ритуальный не отковать, самураю недоделанному?
— Не твое дело!
— Нет уж, извини, мое. — Я без замаха двинул раненому в глаз. Кулаком — пощечины мужчинам не к лицу. — В самопожертвование решил поиграть, сука? Боишься обузой стать?
Никитин молчал, отвернув морду к стене.
— Ну и молчи. Знаешь… там, наверху, в галерее… там бы не только пистолет дал, сам бы удавил. Но не смог, как видишь. Так что живи и не пытайся соскочить. Жизнь, она ведь та же работа, только ответственности в ней больше. И в основном не за себя.
— А толку в моей жизни? Жена погибла, дочь… — Иваныч запнулся, на глазах выступили слезы и дрогнул голос. — Дочь тоже погибла. Даже отомстить некому стало.
— Дурак ты, Вовка.
— А ты?
— И я дурак. Но только верю, уж извини за пафос, что мир жив, пока живы его последние защитники. А дурак в том, что хочу оказаться в этой очереди даже не предпоследним. И детей подвинуть как можно дальше.
— Дети…
— Да, Вова, дети. Хочешь подохнуть? Да пожалуйста! Но только знай — если завтра они начнут умирать с голоду, то это из-за того, что один мудак не увидел смысла в их жизни.
— В своей.
— Да кто сказал, что она твоя?
— А…
— Заткнись! Ты же инженер-механик? Вот и будешь работать по специальности. А то как в каменном веке живем, скоро с топором на лампочку бросаться начнем. Интеллигенты, мля… Не дергайся, это не тебе. Ветряк поставить сможешь?
— Смогу.
— И чего тогда раскис? Дел выше крыши, а он об одном патроне мечтает. Хуюшки тебе, Иваныч! Лучше прикинь, какое и сколько барахла с собой возьмешь.
— Хорошо, составлю список. Еще бы в библиотеку попасть, в техническую. Книги кое-какие прихватить, справочники и прочее…
— Книги? Будут тебе книги. Сегодня же и будут.
Что нужно человеку для хорошего настроения? Да всем по-разному — кто-то предпочитает вкусно поесть и завалиться на диван, наращивая объем брюха и задних полушарий, кому-то нужны водка или женщины (то и другое вместе сочетаются часто, но плохо). Мои же потребности больше — желательно видеть перед собой цель. Не глобальную цель жизни, на такое не замахиваюсь, а ежедневную, можно сказать — промежуточную. Им бывает не только патрон, не правда ли?
А теперь она есть, во всяком случае — на ближайшие несколько часов. И поэтому я напевал:

— Навстречу утренней заре
По Ангаре, по Ангаре…

Правда, это Волга, а не Ангара, и вместо зари — попутное, еле заметное из-за разлившегося водохранилища течение. Но все равно хорошо. Наш «РТ-300» вышел из устья Оки, с трудом протиснувшись под старым Канавинским мостом, оставив слева Стрелку. Вернее, то, что от нее оставалось — несколько торчащих из воды кранов, крыши складов, собор Александра Невского и областное ГАИ, на удивление хорошо сохранившее последний этаж. Справа пейзаж интереснее, со спускающимся к реке Кремлем, с Чкаловской лестницей и памятником самому Валерию Павловичу наверху. Вот только катера на набережной нет, наверное, смыло водой или унесло ледоходом в одну из весен. Нет, второе вряд ли, течение слишком слабое. Но все равно жалко. Этот катерок поставили в память о Волжской Военной флотилии, даже пулеметы на палубе торчали, и была в Нижнем Новгороде добрая традиция… Да, была. Молодожены приезжали к «Герою» прямо из ЗАГСа и повязывали на валы винтов разноцветные ленты. Женихи на один, невесты на другой. На счастье.
Где сейчас это счастье и те женихи с невестами? Смыло… Волнами, жизнью, смертью… Может, кто и остался.
Но что все о грустном? Мы живы, и нам жить. А прошлое… что ж, в него бывает полезно оглянуться, но смотреть лучше в будущее. Оно всегда светлое и хорошее. Наверное, так. Во всяком случае, надеюсь на это.
Знакомые все места, исхоженные вдоль и поперек как днем, так и ночью. По берегу — ногами, по воде — на веслах и под мотором. Скоро будем дома. Дома… если он остался, и если его еще можно назвать домом. Сколько в нем прожили? Четырнадцать лет, так, кажется. Немало. И опять все строю, строю, строю… Привычка?
А вот на террасе крутого берега — церковь. Больше пятисот лет мои предки в ней крестились, венчались, отпевались. И даже в новые времена, когда для скорости процедуры вокруг алтаря водили хороводы из восьми пар молодоженов одновременно, местные жители в таком непотребстве не участвовали. Скромная гордыня, притом наследственная, отроду не знавшая над собой крепостного права и барина.
— Невместно! — так перед моим венчанием говорила старшая сестра моего же деда, потрясая перед носом отца Евгения сухонькими кулачками. — Саргаям то зазорно!
Взыграла в бабушке буйная шляхецкая кровь, щедро замешанная на казацкой закваске. И пусть нет на стене выщербленной прадедовской карабели, но гонор остался, на половину города хватит. Отстояла бабуля старинную привилегию, и священник во время обряда все зябко поводил плечами, бросая косые взгляды на можжевеловую клюку в ее руках. Бывали, знаете ли, прецеденты.
— Где поворачивать будем? — Андрей разглядывал берег с таким любопытством, будто видел в первый раз.
— Не знаю, может быть, со стороны лугов зайти?
Проблема состояла в том, что когда-то вдоль Волги была построена дамба, защищающая от наводнений прибрежные поселки и Артемовские луга. Сейчас она залита водой, но мерить глубину собственным брюхом не хотелось. Тем более все, как забором, огорожено столбами линий электропередачи с натянутыми проводами. Рвать грудью финишную ленточку? Нет уж, на фиг, лучше спуститься ниже по течению километров на десять и постараться найти проход. Тут среди теснящихся вплотную друг к другу промышленных предприятий, понатыканных у самой воды, его точно нет.
— Как там Иваныч?
— Спит, — ответил сын. — Скушал бутылку обезболивающего и храпит.
Ну вот и славно, вот пусть и отдыхает. Сон — это тоже лекарство. Может, найдем еще что-нибудь дома, но надежды мало — аптечка была на кухне, на первом этаже, так что теперь этими пилюлями рыбки пробавляются. А вот на втором… Собственно, надежда на то, что уцелел второй этаж, и заставила отправиться в путь. Там у меня есть кое-что, и если оно сохранилось, то окупит все расходы драгоценного горючего.
У меня в жизни случалось много всякого «не» и «недо». Недоучившийся инженер, недостреленный прапорщик, недоеденный тваренышами дачник. Нет, дачник, это потом… А, неважно это, важно другое — невинное и безобидное хобби в виде коллекционирования на жестком диске компьютера технической и справочной литературы. Тащил все, в тайной надежде когда-нибудь прочитать, выучить, попробовать… Сам точно не помню, что там есть. Но много интересного начиная от «Справочника юного террориста» и книги «Как построить сельский дом» до… до… до бесконечности. Конечно, много и откровенного мусора, такого, как вышеупомянутый «Справочник», только другого все равно нет и не предвидится. В Ворсме технические библиотеки отсутствовали как класс даже в просвещенные времена Иосифа Виссарионовича, а соваться в Нижний не хочу. Так, пробежались по краешку, и достаточно.
В конце-то концов, пусть Никитин сам разбирается, что пригодится, а чего можно удалить. Он механик? Вот и гаечный ключ ему в руки. Или еще куда — по желанию.

Проход нашелся. Более того, он был обозначен двумя затопленными экскаваторами, стоящими как часовые по обеим сторонам. Тут когда-то добывали песок — местный комбинат ЖБИ втихаря умудрился раскопать дамбу для нужд собственного производства. Ну и попутно загадить окрестности застывшими лепешками неиспользованного бетона. Сейчас это все под водой, но археологи будущего немало поломают головы над загадкой исчезнувшей цивилизации — что это за громадный зверь оставлял не менее громадные кучи? Думаю, что даже целую теорию придумают с картинками, доказательствами, схемами и графиками эволюции. Подобной хренью до Нашествия тоже занимались — в Нижегородском университете. ФАИ, кажется, назывался, — факультет архивных исследований. Разогнали дармоедов, слава богу. А я бы еще и посадил.
Держу самый малый ход, стараясь идти над грунтовками, которые хорошо помню. Но на всякий случай Андрей то и дело промеряет глубину шестом. Мало ли что, наши луга были довольно популярным местом отдыха, и внизу вполне может остаться затопленная машина. Или целый самосвал, вон как тот, чей поднятый кузов чуть выглядывает из воды. И поделом ему — наверняка, паскуда, вывозил строительный мусор и был застигнут тваренышами врасплох. Еще один плюсик зверям запишем — борьба за чистоту окружающей среды.
А вот, кстати, и они, легки на помине — навстречу дрейфует, покачиваясь на поднятой волне, раздутый трупик. И откуда его принесло? Андрей отталкивает утопленника шестом и кричит, подняв голову к рубке:
— Иваныча свежей печенкой кормить будем?
Показываю в ответ кулак:
— Вперед посматривай!
— А чего смотреть? И так все видно.
Действительно, дом уже показался вдали, выглядывая из воды, как поплавок. Или как корабль с ватерлинией из красного кирпича, разделяющей этажи. Если только бывают корабли под зелеными черепичными парусами. А чего им не быть-то? Вот он, есть, плывет себе по волнам «Летучим голландцем», только встречным сулит не несчастья и будущие крушения, а напоминает об исчерпанном лимите катастроф. И о том, что впереди целая жизнь, зависящая только от нас. Не беспокойся, друг, тебе не будет стыдно за своих жильцов. Обещаю.
И кажется, что он чувствует, понимает и слышит. Подмигивает приветливо окошком Леночкиной комнаты. Нет, это, скорее всего, играет в стеклах отраженное от воды солнце. А жалко… За столько лет свыкся с домом, как можно свыкнуться с живым существом, и он отвечал тем же. Каждый кирпич, каждая доска, каждый гвоздь прошел через мои руки — это выстраданный и выращенный ребенок. Выросший. Благодарный, добрый.
Он должен был достаться детям. Для того и строился новый в деревне, чтобы на старости лет уехать туда да коптить небеса неторопливо и чинно, заведя огородик, десяток ульев да сад на три десятка деревьев. Здесь же земли мало. Как развернешься на двадцати сотках, если душа требует простора? Ну грядки, ну три яблони, десяток кустов, ну прудик с карасями… и все! И гудит по ночам Казанское шоссе. И соседские машины тарахтят под окнами туда-сюда по пять раз в день. А в Дуброво тишина. Была.
— Пап, куда приставать будем?
Спросил… а я откуда знаю? Как будто раньше к нашему дому постоянно причаливали пусть маленькие, но все же речные суда.
— Представления не имею.
— А может, это… на гараже встанем?
Здравая мысль. Делаю небольшой полукруг, чтобы подойти со стороны соседского огорода, и осторожно подаю толкач вперед. Под днищем хрустит шифер. Доски обрешетки, скорее всего, за два года размокли и просто прогибаются под наползающим на них весом. Бум! Немного не рассчитал — упорные рога бьют в стену так, что во все стороны разбегаются мелкие волны, как от брошенного кирпича. Ничего, там в кладке одной арматуры шесть с половиной тонн, позаимствованных на том самом комбинате ЖБИ. Дом попадание трехдюймовки выдержит, не то что это ласковое поглаживание.
Не успели выключиться дизеля, как Андрей уже бросил за борт сходни, те самые, по которым забирались к Иванычу в галерею, и полез вниз. То и дело поскальзываясь на обросшем тиной шифере и искупавшись по пояс, все же добрался до окна, затянутого сеткой от комаров и открытого еще три года назад. Не хочет разбивать стекло, догадался я.
— Готово! — Стоя на подоконнике, он изобразил поклон. — Извините, Ваше Высокопревосходительство, но красная ковровая дорожка теперь исключительно для Каннского кинофестиваля. Остальным — хрен с горчицей.
— Швартов лови, балаболка.
— И куда его девать?
— Вяжи за батарею.
Готово, теперь моя очередь. И горечь какая-то на душе. Хотя, если глянуть с другой стороны, вернувшемуся домой Одиссею повезло меньше. Он застал пьянствующую с гостями жену, а у меня лишь пустота да неподвижное зеркало воды на уровне второй ступеньки лестницы.
— Забирай все это хозяйство, — киваю в сторону стола, на котором стоит покрытый толстым слоем пыли монитор и ящик системного блока.
— Мой тоже прихватим?
— Нет, мля, водяному оставим.
— Понял, чего… — Сын почесал в затылке и опять полез на подоконник, наверное, решил подогнать резиновую лодку.
А я зачем-то пощелкал выключателем, словно надеялся на чудо, и остановился перед дверью в комнату дочери. Эта, в которую влезли через окно, мой рабочий кабинет и библиотека — проходная. Помню, как сердито сопел, сидя за компьютером, когда за спиной то и дело проносились шумные, если не сказать больше, стайки маленьких девчонок. То за куклой, то повисеть на шведской стенке или кольцах, то за губной помадой для покраски когда-то изначально белого кота, то просто так… Сейчас многое бы отдал, чтобы все это вернуть.
Дверь не открывается — разбухла от постоянной сырости. Толкаю сильнее. Поддалась, распахнулась, сильно ударившись об угол книжного шкафа. Ничего не изменилось. Да и чего могло измениться, если уезжали всего лишь на выходные? На столе фотография в рамочке — моя, еще со срочной службы, где старший сержант в сдвинутой на затылок фуражке улыбается, заметно гордясь гвардейским значком и тонкой щеточкой усов, положенных по сроку службы. Три дня до школы прапорщиков, восемь месяцев до Кабульского аэродрома.
Фотокарточка повернута так, чтобы взгляд с нее был хорошо виден с кровати. По обеим сторонам — почетный караул. Два медвежонка, подаренных на девятилетие. Один морпех, в тельняшке и черном берете, другой летчик, в комбинезоне и шлеме. Заберу… если что — ружье выкину, а медведей донесу. Хоть пешком.
За спиной шумное дыхание. Андрей, подошедший тихо и незаметно (или это я не услышал, стоя в каком-то оцепенении?), протиснулся мимо и молча сгреб игрушки. Одну осторожно погладил пальцем по пуговке пластмассового носа и молча сунул за пазуху, вторую протянул мне.
— Спасибо, Андрюш.
Не ответил. Вздохнул и вышел из комнаты. И за это спасибо — за умение молчать в нужный момент.

Забирали все. Все, что хоть когда-нибудь может пригодиться и что выкинем завтра, посчитав ненужным. Постельное белье, пахнущее сыростью и плесенью, одежду из шкафа в спальне, фотографии и старые письма. Даже сняли трубу с бани — хоть и пришлось нырять, но оставлять метровые куски нержавеющей стали посчитали глупым расточительством. Андрей порывался и печку вытащить, но слишком тяжелая, да и жадность стоило немного попридержать. Нам только дай до добычи добраться — даже черепицу с крыши сдерем. Но это уже перебор будет.
Оба компьютера уцелели, несмотря на три зимовки и постоянную влажность. Наверное их делали неправильные китайцы. Не те, что клепали радиостанции. Сын что-то покопался внутри, сняв боковую стенку, поколдовал пару раз матерными заклинаниями, и все заработало, о чем известил «Раммштайн» из колонок. Еще минут пятнадцать с паяльником и проводами, и колокольчики судовых громкоговорителей на мостике рявкнули Вагнеровским «Полетом валькирий».
«РТ-300» уходил в обратный путь. И как у каждого уважающего себя корабля, на корме красовалось название, сделанное золотой краской из найденного баллончика — «Иван Федорович Крузенштерн — человек и пароход».

ГЛАВА 10

Деревня Дуброво. 
Тремя днями раньше. 

В воздухе пахло неприятностями. Точнее — предчувствием крупных неприятностей, вплоть до беды. У мелких запах другой, чуть отдающий полынью и крапивой, а этот… Этот затхлый, но почему-то с примесью крови. Его ни с чем не спутаешь и никогда не ошибешься. Запах был везде — в улыбках попадающихся навстречу односельчан, в их вежливых расспросах и приветствиях; он сочился отовсюду, заставляя болезненно сжиматься сердце, и он же стискивал холодным обручем виски.
Это случалось и раньше, но сегодня… стоило только выйти из дома, как сразу нахлынуло, придавило и склонило к земле так, что каждый шаг давался с трудом. Приходилось делать вид, будто никуда не торопишься, а оглядываешься по сторонам только из простительного в ее возрасте любопытства. Это сейчас в тринадцать лет уже взрослая, но совсем недавно, три года назад — это еще ребенок. Вернуться? Там от мамы идет теплая волна жасмина, сменяющаяся зверобоем беспокойства за папу и Андрюшу. А от младших братьев — луговым разнотравьем. У этих бандитов даже мысли перемешались, не всегда определишь, которая чья. Но хорошие — ни страха, ни зависти, что тянут сладковато-прелой листвой. Недавно приобретенная младшая сестренка, у которой нет еще имени, — только молоком.
— Ленка, дай стрельнуть! — А вот и они, легки на помине. Четыре мушкетера, четыре буйных ветра — будущее славного Саргайского рода.
Издалека показала братцам кукиш. Не подействовало, продолжали приставать:
— Тебе что, жалко, да? А волшебной саблей можно нашу березу за один раз срубить? А возьми нас с собой на рыбалку! А Никитка Малов говорит, что ты целоваться не умеешь!
Лена остановилась и бросила в Витьку, выдавшего самую страшную тайну, подобранную с земли сосновую шишку. Да, не умеет! И что? Не с самим же Никиткой, тайным воздыхателем, учиться? Тоже вот, жених нашелся, не только стрелять не умеет, но и оружие в руках никогда не держал — родители не разрешают. Они у него пацифисты. Папа, правда, иной раз их педерастами называет, на что мама ругается, а Андрей смеется и соглашается. Наверное, так оно и есть, отец и старший брат никогда не ошибаются. Не готов защищать — значит, не мужчина.
Пацаны отстали, наверняка что-то задумали. Судя по хитрым физиономиям и взглядам, бросаемым на подаренную в день рождения шашку, сейчас проберутся в кузницу делать себе очередной меч-кладенец. Она не вмешивается — отец как-то объяснил, посмеиваясь в усы, что не запрещает, но и открыто разрешать не будет. Иначе пропадет ореол таинственности и волшебства.
Ну и пусть занимаются и тренируются. Всяко лучше, чем весенняя попытка отправиться на охоту за тваренышами с самодельными луками и кривыми стрелами. А у нее есть своя тайна, живая и от этого жуткая. И ей уже два дня. Не связан ли с ней горький запах беды? Наверное, нет, от тайны пахнет любопытством, интересом и, как это ни странно, доброжелательностью.
На воротах от старшего из стражей — болотная тина с добавлением гнилой капусты. Залепить бы все восемь картечин в ощупывающие глазки. Папа говорил: «Видишь агрессию — стреляй первой. Выживший всегда прав. Или в большинстве случаев». Но вот так просто выстрелить в живого человека? Только за мысли? Люди все-таки…
Словно что-то почувствовав, охранник побледнел и отшатнулся. А может, так оно и есть.
— Доброе утро, Леночка! — Едва уловимая прелая листва. Боится?
— Для меня — доброе. Откроете?
— Конечно. На охоту?
Издевается? Обожгла взглядом и вышла за ворота. И уже не услышала за спиной сдавленный всхлип, не увидела прижатую к лицу ладонь и наливающийся кровью багровый след от виска до подбородка. Как от плетки.
В деревне уже давно привыкли, что иногда по утрам дочь Чертобоя-старшего уходит за стену. Зачем? Ну, зачем-то ей это нужно. Может быть, поля проверяет или ловушки на них устанавливает. Иногда приносит грибы, ягоды, букеты лекарственных трав — да пусть ходит, если не боится попасть на зуб тваренышам. Не маленькая, вон — карабин наготове и шашка на боку. Дева-воительница. Ведьма! Последнее, впрочем, скорее в похвалу.

Дорога — всего лишь две узкие протоптанные стежки параллельно друг другу. И те постоянно зарастают травой, расползающейся с середины. Пусть, зато не будут скользить под ногой и раскисать после каждого дождя. Эту недавно прокашивали — жесткая щеточка стебельков похрустывает под сапогами. На обочине небольшая копешка, сметанная, пока сено еще сырое. Перегнивает, а на следующий год пойдет под вспашку вместо навоза.
Дорога уходит дальше к югу, в сторону Фроловского и Грудцино, но Лена сворачивает вправо, на едва заметную тропинку. Там, через десять минут неторопливого шага, на самом краю громадного оврага, ждет старый друг — столетний дуб с бьющим из-под корней родником. И новый знакомый, который, она чувствует, изо всех сил хочет стать другом. Только зачем ему это? Именно ему?
Он появился два, нет, уже три дня назад, в день рождения, когда отец со старшим братом уехали, не дождавшись праздничного обеда. Обидно. Можно понять, что дела подождать не могут, но ведь и тринадцать лет бывает только один раз в жизни! Обида… и чтобы не срывать ее на младших, она ушла сюда, к старому дубу, на толстой ветке которого можно лечь и молчать, слушая тишину, жаворонков и шелест листвы. А потом… потом достать флейту и вдохнуть в нее душу. Пусть оживет, запоет мертвая деревяшка, выплескивая и развеивая над полями девичьи несчастья!
Дома — гитара. Живая, своенравная, с характером испанской доньи, закалывающей мантилью отравленным стилетом. Неподдающаяся, покорная только сильным рукам старшего брата, которого одного лишь признала равным себе. А при вдохновении — превосходящим. Девичьим же пальцам не подчиняется, не строит, дребезжит серебром басовых струн, сопротивляется. Так что — флейта. Хрупкий кусок дерева с чуточкой кости и металла, неизвестными путями попавший в эту забытую богом деревню.
Вот и тогда… Сидела опустошенная, выдохнув из себя всю жизнь в импровизацию, в жалобу, в детский плач. Открыла осушенные внутренним огнем глаза, посмотрела вниз — чтобы сразу встретиться взглядом со Зверем. Круглые зрачки, не обычные, кошачье-змеиные. В них — интерес? И ванильный запах мыслей. У тваренышей есть мысли? Наверное, если они чувствуются.
Флейта полетела вниз, когда рука потянулась к карабину. Но зверь, вопреки ожиданиям, не бросился на промелькнувший инструмент, остался на месте, скаля клыки в каком-то подобии… улыбки? Вздор и бред, единственное, на что они способны, — жрать. Единственная эмоция — голод. Мутант? Урод среди себе подобных? И гораздо крупнее остальных — размером с хорошую кавказскую овчарку, только не такой лохматый. Застыл, чувствуя взгляд сквозь прорезь прицела. Шаг вперед. Палец выбирает холостой ход спускового крючка. Еще шаг. Придержать дыхание… Третий… На что надеется? Зверь-самоубийца? Десять шагов — и ванильный запах. Подошел к флейте. Они же не видят неподвижные предметы? Этот — видит. Взял передними лапами, протягивает. Поднялся на задние, воткнул инструмент в трещину в коре. Отошел, пятясь задом, застыл. Сыграть еще? Ему? Да не жалко, пусть слушает.
А дома долго колотила запоздалая нервная дрожь. Он — враг. Но тогда почему провожал почти до самой стены, держась в десяти шагах впереди и чуть левее, как будто специально предоставляя выгодную позицию для выстрела? Лишь немного не доходя до ворот — растаял, исчез во ржи, посеянной по обеим сторонам дороги.
На следующий день встретил на том же месте, где расстались накануне. Зверь оставался неподвижным, ожидая приближения девушки, и поднялся, только когда опять оставалось десять шагов. Шел впереди не оборачиваясь, только у самого дуба сделал широкую дугу, освобождая место для прохода. А потом вновь запела флейта.
Сегодня так же — только клыкастая улыбка уже не кажется такой уродливой. Красавица и чудовище? Пусть так, а что делать, если единороги давным-давно вымерли? А в сказках из чудовищ порой получаются вполне приличные принцы. Из этого, правда, недомерок какой-то выйдет. Вот он приосанился, будто чувствует мысли о нем, шевелит круглыми, как у мышки, ушами. А морда вовсе не крысиная, зверь больше похож на виденную только на картинке росомаху, особенно в профиль, когда останавливается и к чему-то прислушивается, повернув голову. В этот момент смешно подрагивают усы-вибриссы. Ярко-рыжие, они хорошо заметны даже с десяти шагов.
Около дуба — ставший привычным ритуал уступания дороги. Залезать на ветку не стала, чай, не русалка, на ветвях-то сидеть. Зверь лег, вытянулся, положил морду на лапы и смотрит с ожиданием. Концерт тебе? Ну что же, получишь! Флейта заныла на одной, самой верхней ноте, даже у самой заломило зубы. Слушатель подскочил, скривился от отвращения и замотал башкой. Что, разве не нравится? А вот так? Пальцы забегали по инструменту, и началась музыка — то тревожная, то торжественная, приправленная грустным запахом надвигающейся беды.
Закрыть глаза. Смотреть некуда — эти ноты никогда не ложились на бумагу. И почувствовать непонятную тяжесть на коленях — зверь улучил момент и, подобравшись поближе, положил голову. Тоже зажмурился от удовольствия. Даже кажется, что он впитывает в себя все звуки, не пропуская их на сторону. Будто гурман, но оголодавший гурман, дорвавшийся до изобилия.
— А ну, брысь отсюда! — Лена прекратила игру и отвесила слушателю подзатыльник. Тот ткнулся носом в голенище сапога, фыркнул возмущенно, но остался на месте. — Кто разрешил?
Молчание. Только следующий удар был перехвачен мягко, но решительно. Зубастая пасть сжала запястье аккуратно, чуть придержала, положила на колено, а потом, словно извиняясь, длинный шершавый язык прошелся по пальцам.
— Нельзя! Ты же ядовитый?
Вопросительный взгляд — что тогда можно? Только слушать?
— Да, только слушать. И не лизаться. — Ладонь потянулась погладить. — А ты мягкий, как кот Вася. Был кот, пока… Зверь, хочешь быть Васькой? Опять лижешься? По ушам получишь!
В глазах удивление — за что? А по ушам не нужно — лучше почеши за ними.
— Обойдешься! Ты, Васька, кушать хочешь? Или только людьми питаешься?
Обида. Крупными буквами читается: Я! ТЕБЯ! НЕ ЕЛ!
Лена сама не знает как, но поняла. Погладила успокаивающе страшную морду, стирая с нее горечь, и достала из кармана пакет с прихваченным из дома завтраком. Четыре запеченные в печке картошины, луковица, два огурца — все. Горсточка сушеных белых грибов в чистой тряпочке — лакомство и десерт.
— Будешь картошку? Я тебе ее почищу.
Зверь мотает головой, отказывается. Но вежлив — попробовал маленький кусочек, слизнув с ладони неожиданно длинным, ярко-красным языком. Щекотно.
— Чем же тебя покормить? У меня больше и нет ничего. Привереда ты, Васька.
Запах ванили сменяется мятой пополам с чабрецом — смотри! Хищник неуловимым движением выскочил из тени на солнце и замер. Шерсть поднялась дыбом, глаза округлились еще больше, уши встали торчком, усы перестали вибрировать. Волна удовольствия и сытости.
— Вы что, как деревья, солнышком? А зачем тогда…
Недоеденная картофелина выпала из руки и укатилась в траву. Слезы из глаз. Они не видят, перед ними встают лица погибших за три года друзей и знакомых. Умерших от голода, от яда и заражений, загрызенных тваренышами. Такими, как этот. Зверь уже рядом, слизывает бегущую по щекам соленую влагу, порой застывает, будто прислушивается к внутренним ощущениям. И запах мяты уходит, уступив место запаху боли. Он не похож ни на что, просто почувствуешь раз, и знаешь — это боль. Разрывающая душу пополам и связывающая нервы в тугой узел. В общий узел общих нервов.
Хрип. Стон. Открыла глаза.
— Вася, что с тобой? — Зверь катается по земле. — Что?
Изо рта пена с кровью. Бьется судорожно — умирает? Придержать, чтобы не покалечился? Лена упала сверху, отбросив мешающий карабин в сторону, и попыталась прижать Васька. Не получилось, он крупный и сильный, хоть и меньше размером ее самой. Но не намного. А когда ухватила за уши, стараясь удержать голову, вдруг наткнулась на взгляд распахнувшихся широко глаз. Общий узел общих нервов…
Нет, это была не память самого зверя. Скорее наследственная, может быть, генетическая или память предков. Но в нее затянуло, как в омут. Нет, не так — полностью растворило в ней, поглотило личность, а потом мучительно долго возвращало ее обратно.
Там были горящие города, задыхающиеся в ядовитом дыму планеты, армии механизмов, пилотируемых… управляемых тваренышами. Армии? А на Земле, значит, полигон? Это не так, и Лена уже сама знала ответ. Не полигон — небольшая по их масштабам тренировочная база молодняка с функцией естественного отбора. На полном самообеспечении, то есть — кормушка. А люди — одноразовые манекены в спортзале и вкусный приз за победу. Проигравших не считали и не жалели — расходный материал, выведенный в лабораториях на основе таких, как Васька.
Он же товар штучный. Командир. Их на всю Землю всего миллиона полтора. Сколько точно — неизвестно, естественный отбор для всех одинаков. Они предназначались для командования теми армиями, и только, но не управления ими или постановки задач — этим занимались исключительно Хозяева. Кто такие — тоже неизвестно. Их лица (морды?) в воспоминаниях всегда размыты и окутаны радужной сферой. Таинственные Хозяева тварей. Создатели тварей.
Сколько будет продолжаться обучение, Васька не знал. В каждом заложена своя программа, и после ее завершения должен включиться сигнал готовности. Кому и куда передается — тоже неизвестно. Наверное, технические разделы высокого искусства войны будут преподаваться не здесь и не сейчас, может быть, даже и не на Земле. Пока же в командирские обязанности входило справедливое распределение охотничьих угодий и сдерживание излишней агрессии. Задача уничтожения человечества не ставилась — иначе пропадал азарт, смысл и интерес. В первый год утолена жажда убийства, вбитая еще до рождения, и привит вкус к живой крови — этого достаточно.
Следующими этапами должны были стать штурмы и осады укрепленных населенных пунктов с применением местных ресурсов. Подкопы, тараны, катапульты — уровень Средних веков этого мира. Все взрывающееся, стреляющее, зажигательное и тому подобное программой категорически запрещалось. Противника требовалось убить клыками и когтями — приказ, нарушить который ни один зверь не в состоянии.
Лена открыла глаза и с недоумением увидела над собой ветви дерева. Это что, она уснула прямо на земле, позабыв про осторожность, и ей снились кошмары? А Вася? Поднялась рывком, сжимая лежавшую поперек груди «Сайгу».
— Васька, ты? Почему белый? Ты же зверь?
Непонимание, радость… мысли. И уже более четко:
«Зверь умер. Я — другой. Я — Василий».
— Говоришь?
«Думаю».
— Но… как?
«Было. Общий узел общих нервов. Я — это почти ты. Василий, и немного Лена».
— А я?
«Ты — Лена. Не Василий».
— Вася, а почему ты не пытался убить меня тогда, в самый первый раз? Когтями, зубами, как приказывает программа?
Недоумение. Обида.
«Убить музыку? Как? Зачем?»
— Но я же не всегда играла. По дороге сюда, например.
Понимание. Радость. Черемуховый запах радости.
«Брак. Сбой программы. Понимаешь?»
— Некондиция, значит. И куда теперь тебя, на переплавку? Или куда отправляют биороботов?
Скалится не зло. У них есть чувство юмора?
«Не роботы. Теперь просто жить. Командир — ты».
— Зачем я командир?
«Нужно. Цель — служить. Или самоликвидация».
— Сложно-то все как у вас, — проворчала Леночка и задумалась.
Нет, похоже, что сложности начались как раз у нее, а Васька свои благополучно свалил с больной головы на здоровую. Куда его теперь девать, домой забирать? Ну, допустим, через забор-то можно перелезть, чтобы не идти в ворота, или пусть подкоп делает, в конце-то концов. Но мама будет категорически против нового жильца и вполне отстоит свое мнение с помощью автоматной очереди. Вот младшие братья придут в полный восторг, но толку-то от такой поддержки?
— Вася, а ты точно без еды можешь обходиться? Только солнечным светом?
Улыбка.
«Не только светом. Но зачем знать? Чем питаются комары, когда в лесу нет грибников и охотников?»
— Шутишь? А потом возьмешь и отгрызешь мне голову.
Обида. Непонимание. Предельная серьезность.
«Зачем? Как? Я — это почти ты. Себя нельзя съесть».
— А других? Маму, папу, братиков, сестренку?
«Семья. Прайд. Только охранять».
— А чужие?
«Покажешь. Можно не есть, можно просто убить».
— Кровожадный.
«Нет, не жадный. Придешь после ночи? Завтра?»
— Сегодня уже уходишь?
«Я — нет. Ты уходишь».
— Ну да. — Леночка бросила взгляд на часы, подаренные старшим братом еще до Нашествия. — Мне еще сетки на озере проверять. Пойдешь с нами на рыбалку?
«Озеро? Мы не любим воду — наш океан нас убивает. Хищники».
— И никогда не купаетесь?
«Только если приказ».
— А просьба?
«Твоя? Она выше приказа».
— Потому что я командир?
«И это. И другое. Командир не может быть своим, ты — да. Командир — свой. Это много больше».
— Тогда подождешь?
«Уже жду».

— Мам, дай рацию, я на озеро!
Ольга только головой покачала, глядя на стремительно влетевшую в дом дочь. Про таких раньше говорили — «чертенок в юбке». Но Лена надевает платья только по большим праздникам, объясняя, что потертые джинсы гораздо лучше смотрятся с бронежилетом и сапогами. Ей бы в куклы играть, образно говоря, но любимая игрушка — карабин. Висит на плече, даже когда выходит в огород за пучком укропа. Папина дочка. Но добрее, учитывая возраст.
— Скоро обед будет готов.
— Перловка? Не хочу. Мам, я мальчишек с собой возьму?
— С ума сошла? А если зверье набежит?
— Они защитят! Мужчины же… будущие.
Да уж, мужчины. Но неожиданно Ольга поняла, что это действительно так. Мальчишки выросли — пришли другие времена, и порог взросления значительно понизился. Не отпускать в самостоятельную жизнь сейчас, подрезать крылья орлятам и держать возле себя? А потом? Выживут сильнейшие, и дай бог, чтобы это были ее пацаны. Четыре мушкетера, четыре буйных ветра… Сашка, Витька, Сережка и Мишка.
— Пойдем.
Лена послушно пошла за матерью в полуподвальный этаж, где за печкой стоял тяжеленный, окованный стальными полосами заветный сундук. Отец строго-настрого запрещал даже прикасаться к нему, но сегодня… сегодня щелкнул замок и откинулась крышка.
— Выбирай!
Глаза разбегаются от невиданного богатства. Вот она, мечта каждой современной девушки!
— Может быть, позвать их? Пусть сами себе по вкусу выберут.
— И будут тебя сопровождать четыре гранатометчика… Нет уж, давай на свое усмотрение.
А как? Разве что… ну да, Мишке, как самому маленькому, хорошо подойдут два охотничьих пистолета шестнадцатого калибра. Будет вылитый пират Карибского моря с красной банданой на голове. Но когда прилетит стволом в лоб от отдачи, сразу сменит ее на шапку. Остальным одинаковые помповушки, иначе передерутся, выясняя, чья пушка круче. Отец с Андреем такие не любят, называя «томагавками», но именно коротышки подойдут этим недомеркам. Можно будет стрелять с ремня, не боясь, что после выстрела оружие вылетит из детских рук. Хотя… какие детские? Орлята вполне оперились, стали орлами, а то, что бриться начнут только года через четыре, да и не все еще, — мелочи. Не борода делает человека человеком. У козла вон она какая, а все равно — каз-з-з-ел!

Поглядеть на грозный отряд на улицу высыпало почти все свободное население Дуброво. Зачем? Ну что им не сиделось по домам? Нет же, повыскакивали, добавив к запаху беды целый букет мыслей и эмоций. Лена опять едва устояла на внезапно ослабевших ногах. Любопытство, одобрение, чуточку умиления и тревоги… Злорадство? Откуда?
Ее мальчишки пахнут лавром — благородным деревом победителей. Еще гордостью, обещанием, надеждой встретить врага, непременно коварного, и тут же ему показать… Что показать, они не знают сами, но лица суровы, брови сурово сведены к переносице, а губы сжаты. Но они иногда подводят — то и дело расплываются в улыбках. И глаза… глаза косят по сторонам — все ли видят, какие они взрослые, сильные, вооруженные? Все ли оценили? Особенно Никитка Малов, у которого родители педерасты… то есть пацифисты.
Из сторожки у ворот показался Сотский. Провожать и встречать рыбаков — его обязанность, взятая на себя добровольно. Оглядел воинство, бросил взгляд на садовую тележку, в которую нагружены две резиновые лодки, хмыкнул в усы:
— Ну, теперь вся рыба наша! Рацию не забыли?
— Взяли, дядь Валер! — Старший, Сашка, с гордостью предъявил включенный на прием агрегат.
— Отлично, и не выключать!
— Чай, не маленькие…
— Конешна-а-а… Лена, зайди-ка на минуточку.
В сторожке Сотский тяжело опустился на заскрипевшую лавку и выставил вперед деревянный протез.
— Осторожнее там. Что-то мне тревожно в последнее время.
— Так ведь зверье у деревни три дня вообще не показывалось. И на озеро вчера спокойно прошли.
— Я не про это. Знаешь… после отъезда твоего отца и брата у нас происходит что-то странное. Что — не пойму. Такое ощущение, что кот из дома — мыши в пляс. И две рации пропали.
— Куда?
— Вот и я хотел бы это знать.
— Люди?
— Больше некому. Не твареныши же по ним между собой разговаривают.
Лена вспомнила про Ваську. Ну да, рация ему точно ни к чему. Но кто же тогда? Остаться бы и походить по деревне, послушать запах мыслей… Как пахнет предательство? Но некогда, это все на потом, вечером.
— Ну, я пошла? Мы на связи, дядя Валер.
— Добро. Будешь «Русалкой»?
— Позывной?
— Ну!
Девушка тряхнула толстой тяжелой косой с заплетенной в нее длинной жемчужной нитью:
— Буду!

Когда ворота и стена деревни скрылись за пригорком, Лена остановила братьев. С видом заговорщика оглянулась по сторонам, понизила голос до таинственного шепота и спросила:
— Ребята, вы тайны хранить умеете?
Ну какой же мальчишка в здравом уме ответит на такой вопрос отрицательно? Не только сохранит любой секрет, но и приумножит его, и… и даже сам не знает, что сделает, но готов землю есть в подтверждение.
— Землю не нужно, а вот руки от оружия держите подальше — пристрелите еще ненароком мою тайну.
Заулыбались довольно. Как же, они взрослые, сильные и опасные. И выжидающе уставились на старшую сестру.
— Не туда смотрите. Васенька, выходи!
Мелькнула во ржи белоснежная шкура. И дружный вздох:
— Ой…
— Ух ты…
— Ни фига себе…
— Лен, а он настоящий, всамделишный?
Зверь растянул пасть в подобии улыбки, не показывая клыков. Интерес. Любопытство. Симпатия.
«Твой прайд, командир? Отряд?»
— Братья. Знакомься, Вася.
Санек, как самый старший и смелый, первым вышел вперед и протянул руку:
— Привет. Я — Саня. Александр Николаевич.
Язык прошелся по открытой ладони. Парнишка вздрогнул, но мужественно выдержал процедуру знакомства. Младшие пискнули и последовали его примеру — несолидно таким взрослым парням бояться, когда… когда… а никогда не надо бояться! Особенно сейчас, под прищуренным взглядом старшей сестры, выдавшей и доверившей оружие.
— Лен, а Лен… он оборотнем быть умеет?
— А глаза отводить?
— Это все фигня! — авторитетно заявил третий по возрасту, Серега. — Самое главное, чтобы огнем плеваться умел.
— Да, и летать тоже! — Мишка высказался и чуть отступил назад, поглаживая рукоятки заткнутых за пояс пистолетов. Скорее всего, втайне надеялся, что зверь не выдержит, бросится, а он тут всех защитит и спасет от неминуемой гибели.
— Тихо вы! — Лена остановила расспросы. — Это же не Змей Горыныч, в конце-то концов. Вася, ты их понимаешь?
«Нет. Но они хорошие. Буду защищать. Пойдем?»
— Пошли. Ребята — вперед!

ГЛАВА 11

— Левым, еще левым… правым табань… так хорошо… вперед.
Резиновая лодка мягко ткнулась кормой в камыши, и Лена протянула руку за привязанной к толстому стеблю веревкой. Самое начало последней, четвертой сетки. В первых трех улов оставлял желать лучшего — килограммов восемь разной мелочи, так что вся надежда была на эту. И мальчишки приуныли — хотелось им, наверное, удивить деревню невиданным уловом, но… но не судьба. Теперь они в три пары глаз следили с соседней лодки за старшей сестрой. Только Сане смотреть некогда, он пыхтит, старательно выгребая веслами и прислушиваясь к командам.
На первых метрах пусто. Немного дальше пошло получше — пара карасей, десяток окуньков, несколько линей. Все это вместе с сеткой в мешок. Перебирать лучше на берегу, а то у Лены еще не получается выпутывать рыбу прямо на месте, как у папы с Андрюшей. Ладно, можно и так, Вася твердо обещал, что никаких тваренышей в радиусе километра от озера не будет. Вон он сам — ходит по узкой кромке пляжа и аж подпрыгивает на месте от нетерпения. Неужели так хочется попробовать новое для него угощение? Ничего, подождет.
Нет же, не терпится бестии, скачет, как западенский спецназовец в боевом гопаке — высоко, смешно и бестолково. Ему что, солнечного света недостаточно? Спросить бы, но мысли на такое расстояние не дотягиваются, все те же десять шагов — предел. Подойти к берегу и успокоить? Нет, пусть лучше мальчишки заберут с собой.
— Витя, Ваську к себе в лодку забери.
— А он ее когтями не порвет?
— Втягиваются, как у кошки…
— Хорошо, только ты скажи, чтоб не кусался.
— Не будет — он добрый.
— Ага, — согласился брат. — Мне бы такие зубы, я бы еще добрее стал.
— Не болтай, греби давай!
Резко дернувшаяся вниз и в сторону сетка отвлекла от дальнейших пререканий.
— Щука! — резко выдохнул за спиной Санек. — Тяни быстрее!
— Не учи.
Точно, она, и здоровенная — толстое длинное полено с лягушачьей головой, обросшее по бокам зелеными водорослями. Такую на борт не вытащишь, сразу же зачерпнешь воды — в рыбине не меньше пуда, а то и все полтора. Бьется, выгибается колесом, стараясь вырваться. Не получается, только намотала вокруг себя целый кокон.
— Сейчас я ее веслом приглушу!
— Стой, дурак! Сломаешь!
— Так ведь…
— Греби давай! Правь к пляжу!
Не тут-то было — добыча сопротивлялась минут десять, окончательно запутав сетку. Теперь точно остается только волочить ее к берегу и там разбираться.
Бабах! Удары картечин по бронежилету заставили Лену вздрогнуть от неожиданности, а Санек коротко вскрикнул и упал. Еще выстрел… еще… С шипением и свистом опали баллоны, вода сыто чавкнула, заливая внезапно провалившееся под ногами дно. Где Саня? Что случилось? Кто стрелял?
Жилет тянет вниз — вырваться, схватить воздух сквозь сжатые зубы и рвать ставшими непослушными пальцами пуговицы куртки. Сбросить мешающую шашку… карабин утонул… черт с ними. Где же эти липучки? Дернула на ощупь, извернулась, освободилась от верного защитника, вдруг ставшего коварным капканом, и наверх, скорее наверх, к улыбающемуся сквозь поверхность озера солнышку. Сапоги как гири на ногах, не пускают, сцепились так, как будто уже получили награду от водяного царя за очередную жертву. Глоток воздуха… голенища не даются, щегольские хромовые голенища. Обтягивающие икры, как вторая кожа. Где-то там нож.
Вынырнула окончательно — теперь можно вздохнуть полной грудью. Где Санек? Плеск за спиной. Вот он, держится одной рукой за пустую пластиковую пятилитровку, а другой поднимает над головой ружье. Мокрый рукав от запястья к локтю быстро окрашивается темным.
— Живой?
Запах испуга, злости, решимости. Оттенки боли.
— Нормально я. Кто это был, Лен?
Ответом еще два выстрела. Картечины стегнули по воде, и эхо заметалось между берегами, повторяя грохот дуплета. Тут же — громкий человеческий крик, переходящий в вопль ужаса.
— Саня, плывем в камыши.
— А наши?
Пляж пустой, только зеленеет пятно резиновой лодки. Ни мальчишек, ни Васьки рядом нет.
— Зайдем с другой стороны, посмотрим.
Выстрелов больше не было. Долго пробирались сквозь заросли противоположного заболоченного берега по пояс в жидкой грязи. Наконец вышли на сухой участок, и Санек без сил повалился в траву.
— Зацепило?
— Немного, — признался брат и густо покраснел. — Руку вот, и это… в спину попало.
— Дай перевяжу.
— Не надо! — Саня отчаянно замотал головой. — Если только руку.
— Снимай куртку!
— Там это… ниже спины. Я сам.
После уговоров и клятвенных обещаний хранить молчание о раненом месте удалось заставить Сашку снять штаны. Повезло — свинцовый шарик задел вскользь, порвав одежду, и лишь немного чиркнул по коже. Но чуть в сторону… об этом даже думать не хотелось.
— Ничего, шрамы украшают мужчину, — успокаивала брата, затягивающего зубами на запястье узелок бинта.
— Ты что, предлагаешь девчонкам задницу показывать?
— Молчи уж, герой! Идти сможешь?
— Смогу. — Парнишка стиснул зубы, встал и тут же вскинул ружье навстречу метнувшейся белой тени.
Щелчок, промокший патрон дал осечку. Васька замер, изумленно глядя.
— Вася, где мальчишки? — Лена бросилась вперед и ухватила зверя за загривок. — Ты видел? Кто стрелял?
«Прекрати трясти — голова отвалится. Люди. Увезли».
— Кто?
«Большой серый автомобиль. Человек с ружьем больше не живет».
— На «уазике»? — растерялась девушка. — Но это же… это же наши?
«Двое с запахом деревни. Трое чужих. Было четверо. Защитить не смог — привели за собой стаю. Отгонял».
— Саня, рация цела? — Брат угрюмо помотал головой и показал пробитый, да еще и побывавший в воде аппарат. — Хреново.
«Что это обозначает?»
Лена объяснила, как смогла. И представила мысленно, для наглядности.
«Хорошее определение. Максимум информации при минимуме текста. Что делаем, командир?»
— Есть предложения?
— Возвращаемся домой и всех мочим! — Санек посмотрел на зверя. — А потом ты всех съешь. Без соли и хлеба.
Васька склонил голову набок:
«Что он говорит?»
— Ерунду городит. Хотя… Тех, что на машине были, запомнил?
«Смотри в глаза».
Переброшенная информация рванула в мозгу подобно гранате. Двое знакомых возле «уазика»… остальные чужаки. Перекошенное лицо стрелка крупным планом. Хорошо виден открытый в крике рот с блестящими коронками, безумные от нестерпимой боли глаза… и мысли. В них кровь. Лежащий в темной луже дядя Валера с ножом в руке, рядом ползает, пытаясь затолкать кишки в распоротый живот, Малов-старший, который пацифист. Охранник с ворот, тот самый, с липким взглядом, стреляющий Сотскому в голову. Чужие люди в светло-серых кольчугах с автоматами и помповыми ружьями, сгоняющие народ на площадь. Бьющееся стекло в родном доме — очередь из подвального окошка сметает троих чужаков, упавших, как высыпавшиеся из коробки карандаши. Взрыв. Пули, выбивающие красную крошку из кирпичей. Запах бензина… щелчок зажигалки…
— Мама… — Лена отшатнулась, закрыла лицо руками и медленно повалилась на бок.
— Мама? Что с ней? — Саня прыгнул к Ваське и ухватил за голову. Черные с зеленой радужкой глаза вспыхнули нестерпимым светом, выжигающим душу, и мальчишка ткнулся зверю в лоб, затерявшись в бездонной пустоте.
Очнулся от прикосновения горячего языка к щеке, отпихнул в сторону оскаленную в улыбке морду и прошептал:
— Мама…
«Мама дома. А тут только мы».
— Вася?
«Нет, блин, это Шрэк с Микки-Маусом, да еще Белоснежка с семью гномами!»
— Ты разговариваешь?
«А чего, нельзя? Вот на хрен тебе понадобилось соединение сознаний? А если бы мозги закипели к чертям собачьим? Хотя… мне понравилось. Слов много узнал. Неприличных. Лена так не умеет».
Слева послышался стон — старшая сестра, болезненно морщась, пыталась встать на колени, упираясь в землю дрожащими руками. Саня поднялся сам, подошел помочь.
— А ты крепкий. — Лена оперлась на подставленное плечо. — И оклемался быстрее.
— Я мужчина!
Девушка ласково потрепала брата по макушке, едва доходившей ей до подбородка:
— Пошли, защитник.
— А оружие? И босиком?
Васька громко фыркнул и скосил глаза в сторону озера:
«Там?»
— Угу, только глубоко очень.
«По фигу».
— Вася, ты как выражаешься?
Зверь не ответил, бесшумно растворился в камышах. Через мгновение послышался тихий плеск, и Саня повернул голову, стараясь хоть чего-нибудь рассмотреть. Бесполезно, заросли полностью закрывали обзор, встав непроницаемой стеной.
— Лен, а он плавать умеет?
— Не знаю, но зачем-то сам вызвался? Значит, умеет. — Внезапно лицо девушки помертвело, и она прошептала, почти не шевеля губами: — Не двигайся, сзади двое.
— Где? — Несмотря на предостережение, Санек резко повернулся и встретился взглядом с летящим на него тваренышем. — Кыш отсюда, уроды!
Звери, уже бросившиеся на движение, умудрились в полете изменить траекторию и приземлились по разные стороны. Застыли. Уши прижаты, головы низко опущены… чего-то ждут.
— Проваливайте, говорю! — Саня замахнулся ружьем, но ударить не успел — твари скрылись так же внезапно, как и появились. И погрозил вдогонку кулаком. — В задницу себя поцелуйте, придурки!
— Фу, какой ты грубый! — Старшая сестра не забыла своих обязанностей по воспитанию, но делала выговор с чуть подрагивающим подбородком. — Разве так можно?
Появившийся из камышей Васька, мокрый и с сапогом в зубах, не согласился:
«Правильно сказал. С ними по-другому нельзя — команды должны выполняться».
— Все?
«Все, исключений нет. Иначе — самоликвидация».
— Но последняя…
«А это уже их проблемы. Приказ начальника — закон для подчиненного. Обувайся, сейчас остальное принесу. Рыбу захватывать?»
— Патронов мало, — в который раз пожаловался Санек, ощупывая патронташ, снятый с убитого Васькой чужака. — А у тебя вообще нет.
Лена в ответ грустно улыбнулась и развела руками — поднятые со дна озера боеприпасы хоть и были для надежности залиты пчелиным воском, но доверия не вызывали. У брата такие же, но из четырех опробованных три дали осечку. Трофейную двустволку ему и отдала, оставшись с одной лишь шашкой на ремне через плечо да «Сайгой» вместо дубины.
— Зачем тебе патроны? Стрелять собрался? А пробовал когда-нибудь в живых-то?
Пацан повернул голову, и в зрачках отразилось невидимое пожарище, тут же смытое волной рассудочного, контролируемого безумия:
— Сегодня и попробую.
— Саня!
— Что? — Показалось, будто в голосе мелькнуло низкое горловое рычание, а сам он стал выше ростом. — Я мужчина.
— Говорил уже.
— И повторю. Не смог защитить — хотя бы отомщу.
— Кому?
— Найдем. Вместе найдем.
Васька вслушивался в разговор, потом вмешался:
«Право на месть — священно. Помочь в этом — обязанность».
— Как? Как ты нам поможешь?
Они втроем наблюдали за деревней, спрятавшись в высокой траве почти у самой стены. Когда-то картофельное поле заросло чернобыльником и лебедой выше человеческого роста, а выкосить этот бурьян просто не успели, ограничившись для страховки от тваренышей проволочными ловушками. Впрочем, Ваське они нисколько не мешали, он отодвигал петли лапой, вытаптывая полянку и сектор обзора. А Дуброво притихло, только изредка доносилась неразборчивая ругань, пьяные выкрики, да еще поднимался дымок в том месте, где совсем недавно виднелась крыша родного дома. Сейчас ее не было, и при взгляде туда сами сжимались кулаки и во рту появлялся солоноватый привкус крови от прокушенной губы.
Санек отворачивался. Мужчины не плачут, а то, что стекает по щекам, это не слезы — это уходит детство. Уходит, забирая с собой и несостоявшуюся юность, оставляя в душе пустоту, заполняемую горечью. И он откуда-то знает, что смыть ту горечь можно только чужой кровью. Первобытное чувство? Нет, сладкое и восхитительное предвкушение справедливой мести. Она должна, обязана совершиться, иначе… иначе душа просто выгорит изнутри. И умрешь сам, задохнувшись под толстым слоем горячего пепла. Выбора нет, как и вариантов.
Лена с тревогой наблюдала за изменениями, происходившими с младшим братом. Будто внутренним ветром с него сдувало маску ребенка, десятилетнего мальчишки, открывая спрятанное под осыпающейся оболочкой истинное лицо. Лицо зверя?
— Вася, ты это видишь?
Тот виновато уставился в землю:
«Все слишком быстро произошло. Не успел поставить защиту. Соединение сознания получилось без ограничений. Совсем без ограничений».
Санек встрепенулся:
— Я зверь?
«Нет, ты больше».
— Это как?
«Крутой мен с медными яйцами», — пояснил Василий и прижал уши, ожидая справедливого подзатыльника.
Репрессий не последовало — Лена прижала палец к губам, призывая к тишине, и показала в сторону ворот деревни. Оттуда, ощетинившись из приоткрытых окошек стволами ружей, неторопливо выкатился «уазик». Потом, заскрежетав коробкой передач, бойко рванул вперед, чуть притормозил на перекрестке и поехал по дороге на Солонское. Санек подскочил.
— Стой, придурок! — Девушка еле успела ухватить брата за шиворот. — Куда?
— Там… там… — Голос парнишки звучал глухо и прерывисто. — Там наши…
— В машине?
— Угу. — Сашка зло сплюнул в сторону и сел в траву, сжимая в руках оказавшееся бесполезным ружье. — Только у Сереги голова разбита. Чувствуешь запах крови?
Лена болезненно поморщилась:
— Она здесь везде.
«В погоню, командир?» — Васька облизнулся и щелкнул зубами.
— Пешком?
«Я отдал команду на задержание. Там в ложбинке две здоровые березы, так что дорогу перекроют намертво. Пойдем?»
— Так они же и мальчишек сожрут! — охнула Лена. — Останови!
— Не тронут, — заверил Санек, лицо которого приобрело сосредоточенное выражение. — Иначе я им глаз на… хм… глаз куда надо натяну. Часа на два задержат, больше никак — там всего сотни полторы соберется.
— Ты откуда знаешь?
— Вижу их, — мальчишка постучал указательным пальцем себе по лбу. — Там, внутри вижу.
— Зверь.
— Почти, — вымученно улыбнулся Сашка и зябко дернул плечами. — Так идем?
— Подожди, — остановила его старшая сестра. — Если у нас есть два часа, то нужно узнать про маму.
— Дом сгорел. — Голос предательски дрогнул.
— Ну и что? Могут в кладовке отсидеться.
— В какой еще кладовке?
— Есть там одна…
Лена хорошо помнила, как при строительстве нового дома отец с Андреем копали траншею от фундамента до старого погреба, находившегося метрах в десяти, а потом все это прятали под толстым слоем земли. Зачем нужна была потайная комната, неизвестно, но нагрянувшая однажды милиция вместе с охотинспекцией целый день безуспешно пыталась отыскать трех подстреленных без лицензии кабанов. И очень вкусных, между прочим, кабанов.
— Надо в деревню пробираться.
— Или пленного взять, — рассудительно заметил Саня. — И одно другому не помешает.
Васька изобразил ухмылку и сообщил:
«Я покажу, как пробраться».
— Ты откуда знаешь?
«Разведка. Следующим этапом программы тренировок должен был стать штурм укрепленных поселений. Помнишь?»

Овраг с каскадом заплывших илом старых прудов, заросших по берегам черемухой, делил поселение на две части. Сама деревня походила на большую букву П, повернутую правой стойкой на север, и он как раз проходил посредине, начинаясь почти у самой верхней планки. Когда-то в прудах была рыба, рядом стояли бани, но по странному стечению обстоятельств жизнь здесь оказалась намертво связана с существованием Советского Союза. Не стало его, и почти сразу же умерло Дуброво. Агония продолжалась еще лет пять, а наезжающие дачники лишь продлевали ее, поддерживая видимость существования. Потом перестали появляться и они. А овраг остался. Да что с ним может случиться, с оврагом-то? Был до Нашествия, будет и после него. Нечто местное вечное, за неимением пирамид.
Забор проходил по дамбе, загораживающей самый последний, нижний пруд, оставляя лишь узенькую тропинку на самом краю крутого склона. Тишина. Кузнечики в траве стрекочут, ветерок лениво перебирает склонившиеся до земли ветки громадной ветлы, да журчит вода, вытекающая из трубы.
— Ты вот это имел в виду? — Санек с удивлением посмотрел на зверя. — Застрянем же на фиг. Здесь сколько? Полметра будет?
«Больше. Нормальный проход». — Васька заглянул в водослив. — «И грязи мало. Ужей кто-нибудь боится?»
— Змеи? — Лена отпрыгнула, еле сдерживая визг, и вытащила шашку из ножен. — Я туда не полезу.
«Нужно», — коротко ответил зверь и первым занырнул в отверстие.
Послышалось влажное чавканье — даже с его ростом пришлось пробираться, задевая брюхом жидкое, пахнущее болотом месиво. Вскоре из-за забора донесся еле различимый свист — Васька на месте, теперь их очередь.
Санек почесал затылок — лезть не хотелось сразу по нескольким причинам. И первая из них — страшно. Он еще немного подумал и принял правильное решение:
— Лен, полезай следующая.
— А ты?
— А я, как мужчина, буду прикрывать. Да не бойся, не съедят тебя в этой трубе. Ужи не съедят, пиявки всякие, мерзкие червяки тоже не съедят. Вот только жабы… скользкие пупырчатые жабы… они, может быть… нет, они тоже не тронут.
— Свинья малолетняя, — Лена поблагодарила братика за заботу и полезла в трубу, молясь про себя, чтобы не встретить никого из перечисленной живности. Шашка так и осталась в вытянутой вперед руке. Просто на всякий случай.
А на выходе провалилась в воду с головой, когда неожиданно закончилась пусть и вязкая, но все-таки опора. Вывернулась, встала на илистое дно и замерла, завороженная немигающими зрачками двустволки, направленной прямо в лицо.
— Стерва! — Незнакомый бородатый мужчина будто выплевывал слова. — Это из-за таких, как ты, Великая Жива послала напасти на матушку-Землицу. Род Ясный отвернулся, не в силах смотреть на грехи ваши. Изыди в ад! Покараю судом праведным похоть грязную!
— Дяденька, ты дурак? — Лена зачерпнула ладонью воды и плеснула себе в лицо, смывая грязь, испуг, удивление от неожиданной встречи.
— Молчи! — Бородач топнул ногой. — Матерь Сва насквозь видит вас. Нечестивые души — от духа нечистого, есть вы никто, и звать вас никак. Надо звать вас падалью и брезговать смрадом вашим, не касаться вас и не знать! И даже не вкушать пищу вашу, не слушать речей, не пускать в свой дом и не читать книг ваших…
Девушка осторожно огляделась — нет, это все про нее. Неужели перепачкалась так, что похожа на кикимору болотную? Немудрено перепутать.
— Мужик, ты чего? Какие книги? Это папа когда-то писал про…
Два шага, и стволы почти уперлись в лоб.
— Молчи! Не боюсь тебя и не внимаю, яко бреху псов зловонных и мерзких. Хоть тело твое как у человека, но коряво и смешно, и в плоти твоей грязь похоти и нет места духу Анасты. Отвергну вид твой, как у тленного мертвеца!
Чуть сбоку еле слышно хрустнула сухая ветка — Васька. Нарочно наступил, привлекая внимание.
«Шекспир, мля! О женщины, порожденье крокодилов!»
«Вася, ты читал Шекспира?»
«Не я, Санек. Этого — убить?»
«Сама».
— Дяденька, а тебя сейчас с левой стороны зверь кушать начнет.
Бородач повернулся, а она рванулась вперед и вверх, вкладывая в один-единственный удар вес тонкого, почти детского тела. Шашка не свистнула, зашелестела разрезаемым воздухом и отдалась болью в растянутых связках. Противник с непониманием смотрел на обрубок, вот только что заканчивавшийся кистью. Пусть с корявыми пальцами и обкусанными ногтями с каймой под ними, но такой привычной. Долгая секунда… другая… В глазах появились одновременно осознание и боль. И тут же Васькин бросок задавил зарождающийся крик. Вместо него — невнятное мычание.
— Лен, а Лен… — Из трубы показалось перепачканное лицо младшего брата. — А это они чего, целуются?
— Угу, любовь у них такая. Впрочем, тебе еще рано об этом.
— Па-а-а-думаешь! — протянул Санек презрительно. — Тоже мне, нашла несмышленыша. Я даже знаю, как это называется. Вася, а ну прекрати заниматься зоофилией!

ГЛАВА 12

Станислав Вениаминович Дербенев с самого раннего детства ощущал себя несчастливым человеком. Не с пеленок, конечно, но, едва научившись ходить, он твердо знал — во всем виноваты женщины. И мать, два раза в течение пяти лет поставившая в угол и даже шлепнувшая однажды по заднице мокрым полотенцем, в первую очередь. Но не о ней и не о ее вине речь. Женщины, а тогда еще маленькие девочки, преследовали юного Стасика подобно злому року — били горшком по голове в детском садике, обзывали глистом в школе. Позднее, из-за того, что удалось удачно откосить от армии, величали кастратом. Дикие времена, дикие нравы, дикие люди.
Позднее стало легче — сменилась эпоха, мораль стала гибче, местами совсем истончаясь до полной невидимости, и не служивший человек перестал вызывать у прекрасной половины человечества брезгливую жалость. В возрасте тридцати двух лет Станислав Вениаминович наконец-то расстался с девственностью. Или с целомудрием, он сам не совсем понимал разницу между этими понятиями. Добрая соседка понимала, но объяснить не смогла, в силу давности сего состояния. Но десять долларов, подаренных мамой на день рождения любимому сыну, взяла охотно. Попутно взяла обещание жениться на ней, клятвенно заверяя, что последующий секс будет намного регулярнее и, главное, гораздо дешевле.
Но родная мама выкинула неожиданный фортель — умерла от сердечного приступа в день, когда узнала о предстоящей свадьбе. Стасик стойко перенес удар коварной судьбы, тем более расходы и хлопоты по организации похорон взяли на себя дальние родственники и никогда ранее не виденный отец. Папа потом исчез так же внезапно, как и появился, но перед этим имел продолжительный двухчасовой разговор с сыном. Вот только почему-то вместо денег блудный родитель предложил отпрыску хорошую, по его мнению, работу. Странный человек, не правда ли? Или ему не понравилась будущая сноха?
Смутные сомнения терзали Дербенева ровно месяц, а потом приутихли, сменившись эйфорией от рождения наследника. Впрочем, радость продолжалась недолго, и супруга показала свое истинное, звериное, женское нутро — потребовала денег. Именно потребовала, потому что просить начала гораздо раньше. Утроба ненасытная…
Переезд из маминой двухкомнатной квартиры в коммуналку вблизи вокзала лишь на год ослабил семейные проблемы, а потом все вернулось на круги своя. Ребенка, при виде которого чуть ли не каждый торговец мандаринами шептал «сынок», нужно было кормить и одевать. Кормежка обходилась дороже — тоже утроба ненасытная…
Как ни странно, выход из создавшегося неприятного положения подсказали книги. Тонкие книги в мягких обложках, в изобилии имеющиеся почти на каждом лотке в подземном переходе у Московского вокзала. В них открывали великие истины, рассказывали о прошлом и будущем, о предназначении и предначертании, о духовности, очищении кармы подручными средствами в домашних условиях и прочее, возвышенное и таинственное. Станислав Вениаминович пристрастился к чтению, с одинаковым удовольствием проглатывая «Кощуны Финиста», «Славяноарийские веды», Климова, Трехлебова и Резуна, «Велесовы книги». Перед глазами проплывали космические вайманы предков, потрясающих галактиками, ходили по земле древние боги с гуслями под мышкой, и сама праматерь Сва ласково гладила во сне по голове, благословляя на постижение тайн мироздания.
Но истинным открытием стали произведения писателя со звучной фамилией французского комиссара, рассказывающие не только о духовных выгодах, но и материальном благополучии, приобретаемом на удивление простым и надежным способом. Все элементарно — вы получаете гектар земли… можно и купить, но это как-то по-лоховски. Так, о чем мы? Ага, о земле. Получаете гектар, а дальше уже сама матушка природа начинает заботиться о вас и о вашем пропитании. Ну посудите… сколько стоит пучок щавеля? А если вырастает триста килограммов? Да еще целебные травы. Которые даже сеять не нужно. И сено, продаваемое тоннами всем желающим. Потом подрастет лес, строевой лес, между прочим: мачтовая сосна, лиственница да благородный кедр. Знаете стоимость пиломатериала? А на вагонку его распустить? Каждый владеющий гектаром земли — потенциальный долларовый миллионер. Из-за границы будут приезжать люди и платить деньги только за возможность сделать глоток свежего воздуха. И с завистью смотреть на духовно возвышенных землевладельцев.
Окрыленный открывшимися перспективами, Станислав Вениаминович продал комнату в коммуналке все тем же торговцам мандаринами и, прихватив семью, отправился в Павловский район. Там активистам удалось выбить из местной администрации полторы сотни гектаров заброшенных полей вблизи деревни Дуброво. Дербенев взял себе три. Взял и удивленно огляделся — а где строевой лес? Где луговое лекарственное разнотравье? Где щавель, в конце-то концов? Жизнь в палатке не понравилась с первого дня. И больше всего — жене. Уже через неделю она исчезла, прихватив с собой сына и две трети вырученных за комнату денег. Порождение крокодилов, да…
Да и соседи вели себя несколько странно — что-то сажали, копали, косили траву вокруг участков и заставляли делать то же самое Станислава Вениаминовича. Появившаяся на ладони мозоль окончательно переполнила чашу терпения… Он высказал окружающим все, что думает о них, и уехал в районный центр. Где устроился на первую в жизни работу. Место сторожа на пристани давало крышу над головой — каюту на дебаркадере, а небольшая зарплата и остатки сбережений позволяли покупать книги в мягких обложках и читать, читать, читать… Ведь только в них правда. Люди же, в силу своей ограниченности и невысокой духовности, обязательно все извратят и опошлят, превратив прекрасную идею в ежедневный каторжный труд. Особенно женщины — сосуд и средоточие греха, это они во всем виноваты.
Нет, прекрасного полу господин Дербенев отнюдь не чуждался, и таинственные незнакомки порой посещали его скромную обитель, нанося немалый ущерб финансовому положению. Две даже кое-что оставили на память — лобковых вшей и гонорею. С тех пор — как отрезало. Деньги целее будут, решил Станислав Вениаминович. Да и руки пока не отсохли.
Со временем копились мысли, древние знания, духовная чистота. Именно они, по его мнению, и помогли достаточно безболезненно пережить Нашествие. Ведь твари посланы Великой Живой в наказание за грехи женщин и их подкаблучников, поэтому безопасны для достойного человека. А если кого и сожрали — значит, недостойный. И поделом им, грешникам. С такими убеждениями и вступил в организующуюся дружину князя Павловского Михаила Сергеевича Негодина. Ходил себе по городу с ружьем, наводя порядок среди необразованного быдла, а по ночам все читал, читал и читал… Назначение в рейд на деревню Дуброво воспринял как прямое указание свыше — покарать. Именно в этом поселении выжили нечестивцы, извратившие истинное учение Великого Учителя Владимира с фамилией французского полицейского комиссара.
Пришел карать и наказывать, а тут… Вот ведь незадача-то!

— Он еще живой у нас? — Санек заботливо пнул под ребра пленника, предусмотрительно затащенного в густые черемуховые заросли. — Вон как глазки-то закатил.
Дербенев вжал голову в плечи и инстинктивно прикрыл лицо замотанной в тряпку культей. Левая, здоровая, была привязана к ноге шнурками его же собственных берцев. Замычал, пытаясь выплюнуть изо рта кляп, закачался, держа равновесие на коленях в неудобной позе.
— Сашенька, не бей дяденьку. Вдруг он хороший и сам нам все расскажет? — Лена прижала клинок шашки к шее Станислава Вениаминовича плашмя и ласково заглянула в глаза.
Только она сама знала, чего стоило это видимое спокойствие. Сегодня в первый раз рубила человека, пусть не насмерть, но… До сих пор тошнота подкатывает к горлу и появляется предательская дрожь в коленках. Сашка не видит и не замечает. Для него старшая сестра — воплощение уверенности и целеустремленности. Пример для подражания. Что же, пусть будет так…
Выдернула кляп и нетерпеливо притопнула:
— Ну?
Дербенев молчал, раздавленный случившимся несчастьем — его взяла в плен женщина. Даже еще девочка — он вполне успел разглядеть окончательно не сформировавшуюся фигуру. И длинную косу с заплетенной жемчужной нитью. Жемчуг… плевелы диавольские…
Кровоточащие губы выдохнули:
— Не заключай с демонами союза — полонен будешь, и не твори им добро. Они добро не приемлют, почитая сие за слабость твою, ибо сами добра не ищут. И не должен перед ними клонить чело, унижаться и оправдываться — они суть волцы хищные.
Чеканные слова из книги, всплывшие в памяти, оказались не поняты Саньком — парнишке вдруг показалось донельзя обидным, что какой-то мужик обзывается демонами и волками. Ну и что, что гораздо старше? Отец с Андреем тоже взрослые, а таких обидных слов себе не позволяют. Затыльник приклада влетел в выплевывающий проклятья рот, опрокинул Дербенева на спину, заставил подавиться кровью пополам с обломками зубов.
— Злой ты, Саня. — Старшая сестра покачала головой. — Утром таким еще не был.
— Утром меня не убивали. И был дом, в котором мама…
Лена молча отвернулась — возразить нечего. И не хочется возражать. Сегодня жизнь перевернулась второй раз, но все так же с ног на голову. Ладно, не привыкать… Лишь бы осталась жива мама. Да с мальчишками ничего не случилось.
— Санек, время! У нас нет времени.
Парнишка сосредоточился, несолидно шмыгнул носом и улыбнулся:
— Еще часа полтора продержат. Я дополнительно два десятка туда послал.
— Ты что, ими управляешь?
— Да. А что такого? Ты разве нет?
— С какой стати? Я же не зверь.
— Ну-у-у… — протянул Саня и покосился на отрубленную руку пленника. — Все мы в какой-то степени…
— А без философии?
— Звери мы, кровожадные и хищные звери. Вот только в отличие от них можем и о друзьях позаботиться. — Парнишка пинками перевернул Дербенева на живот и, достав нож, распорол ему сзади штаны. — Вася, поразвлечься не желаешь?
«В каком смысле?»
— Трахни дяденьку.
«А-а-а… — И без того большие глаза Василия стали еще больше и круглее. — Это обязательно?»
«Не ломай игру, — мысленно попросила Лена. — Изображай возбуждение и сладострастие. А тебе, Сашка, должно быть стыдно».
«За что?»
«Я в твоем возрасте и слов-то таких не знала».
«На войне быстро взрослеют».
И уже вслух:
— Ну как, Вася, нравится?
Дербенев, не слышавший мысленного разговора, извивался, как лягушка на столе студента-медика, пытаясь перевернуться и прижать уязвимое место к земле. А когда туда уперлись холодные стволы ружья, открыл рот, чтобы заорать.
— Молчи! — Санек наступил пленнику ногой на затылок. — Или говори, но тихо и разборчиво. Понял? Если да, то кивни.
В ответ — энергичное мотание головой. Скорее даже — крупная дрожь. Соглашается?
— Ну, рассказывай.

Станислав Вениаминович говорил долго, минут пятнадцать. Мог бы и больше, но попытки жаловаться на несчастную жизнь безжалостно пресекались болезненными тычками в ребра. Да еще Васька, старательно изображающий сексуальную озабоченность, очень способствовал красноречию, почти что словесному поносу. Какое дело до сохранения чужих тайн, когда вопрос стоит о целостности собственной задницы?!
Павловское княжество решило расширяться. Не территориально (пустующих земель и так было в избытке), а численно. Разведчики давно положили глаз на бесхозное население в Грудцино, Дуброво и еще двух деревнях на другой стороне Оки. Столько народу, не окруженного отеческой заботой, прозябающего и погибающего без мудрого и чуткого руководства — непорядок. А желание или мнение будущих подданных — дело третье. Кто же его спрашивать-то будет, это мнение? И у кого? Народ, как известно, обязан безмолвствовать.
Нападение провели одновременно на все четыре деревни. И в каждой был свой человек, в нужный момент встретивший, открывший ворота, указавший людей, способных оказать и организовать сопротивление. В Дуброво таким оказался пацифист Малов-старший и примкнувшая к нему пара убежденных последователей учения о гектаре земли, недовольных слишком жестким руководством Чертобоев. То, что они не лезли во внутреннюю политику и жизнь поселения, не принималось во внимание. Все равно виноваты — самим фактом своего существования.
Как прошла атака на Грудцино, Станислав Вениаминович не знал, ему не сообщали. Но здесь, в Дуброво, из-за удачного отсутствия двух самых серьезных противников потери получились даже меньше запланированного. Из княжеских дружинников четверо были убиты автоматным огнем при попытке захватить дом Чертобоев, да троих насмерть посекло осколками гранаты. Рассчитывали на большее. Малов-старший, которому Валера Сотский успел выпустить кишки в короткой стычке у ворот, да предатель, напоровшийся на картечь в лоб от него же, не считаются — расходный материал. О том, что стрелок с озера тоже больше не вернется, павловцы были еще не в курсе.
— Всего сколько было? — уточнила Лена, поигрывая шашкой в опасной близости от дербеневской промежности. Она не смущалась и не стеснялась видом почти голого мужика — покойников не стесняются.
— Двадцать человек нас приехало.
— Значит, минус десять. Осталось одиннадцать. Да еще местного урода приплюсовать… Итого — двенадцать.
— Шестеро уехали в «уазике», повезли мальчишек.
— Их зачем взяли?
— Чтобы старый черт сговорчивей был… Ай! — Дербенев дернулся, пытаясь зажать длинный порез на внутренней стороне бедра. — За что?
— Выбирай слова, гнида, когда про моего папу говоришь!
Пленник побледнел и, кажется, даже перестал дышать. В его глазах читалось все, что он думает об исчадии ада, к тому же дочери не меньшего исчадия. Демонское семейство, одним словом. И демон в услужении. Вот он, ходит, сладострастно повизгивает и посматривает с вожделением содомским масляным взглядом. Сгинь, провались, нечисть!
Васька нечистью себя не считал, проваливаться не собирался и с увлечением играл забавную роль сексуального маньяка. А то, что маньячить пока нечем, так это не беда. Всему свое время, молод еще. Вот лет через пять, когда каждый уважающий себя зверь становится взрослым… Нет, и тогда бы на этого человека не позарился.
К концу допроса Санек становился все мрачнее и мрачнее.
«Ты чего такой?» — спросила Лена, уже привычно не произнося слова вслух.
«Кончать его надо».
«Ясное дело».
«Я не смогу».
«А я?»
Младший брат пожал плечами, вздохнул и без всякой паузы воткнул Дербеневу нож под подбородок:
— Извини, дядя… никакой работы, исключительно личное.

Пока Санек долго и мучительно блевал в кустах, вытирая дрожащие губы рукавом, заляпанным чужой кровью, Васька убежал вперед. И почти сразу же послышалось его предупреждение:
«Внимание, противник!»
Тут же громкий незнакомый голос:
— Дербень, козлиная морда, тебя долго ждать? Ты там чего, веревку проглотил?
На дороге, плавно спускающейся к пруду, показался такой же бородач, чуть ли не близнец первого. Он появился из-за поворота, огибающего заброшенный сад, и не подозревал ничего дурного. Во всяком случае, лицо изображало полную безмятежность, разве что искаженную легким недовольством по поводу вынужденной прогулки на поиски Станислава Вениаминовича.
— Стаc, придурок ляховский, вылезай!
Бородач так и умер в предвкушении потехи над незадачливым соратником — шашка ударила в шею и остановилась, не в силах перерубить позвонки. Лена отшатнулась от брызнувшей алой струи, выпустила оружие и упала на колени, закрыв лицо руками. По плечам пробежали судороги. Тут же в ухо ткнулся мокрый нос, и горячий язык скользнул по щеке, собирая слезы:
«Не плачь. Это было нужно. Врагов стало меньше».
«Понимаю. Но так не должно быть, мы не должны убивать».
«Людей — да. Враги — не люди».
«Думаешь?»
«Знаю. Вы защищаетесь — это свято».
«Вася, у вас есть понятие святости?»
«Есть у тебя. Родина, папа, мама, братья… Я видел».
«Ты философ».
«Нет, я Василий, который ждет команды».
«Какой?»
«Защитить… освободить…»
«И убить?»
«Нет, уничтожить. Это разное».
«Тогда?..»
«Командуй».
— Тогда вперед! Санек, ты как, оклемался?
Сашка выполз из кустов на четвереньках и сразу же наткнулся взглядом на почти обезглавленный труп, лежащий поперек дороги. Мальчишку тут же скрутило новыми приступами рвоты. Лена подошла и успокаивающе погладила по голове:
— Не переживай. Видишь, мухи уже садятся? Они не ошибаются. Это не люди, это дерьмо. Будешь расстраиваться из-за каждой раздавленной коровьей лепешки?
— Не могу.
— Я тоже. Но что делать? Нужно.
— Расстраиваться нужно?
— Идти вперед. Ну?
Саня решительно встал и поднял двустволку, которую до этого волочил за ремень по траве. Прикушенная губа, сузившиеся глаза…
— Если не мы, то кто?
«Правильно говоришь», — одобрил Васька.
— Это не я первый сказал.
«Все равно правильно».
— Да мы и сами правильные.
— Точно, больше уже и некуда, — подтвердила Лена и направилась обратно к трубе, уходящей под дамбу. — Пошли, что ли, товарищи идеальные воины?
— А почему туда? — не понял Санек.
— Куда еще?
— Погоди, в деревню разве не пойдем?
— Смысл? Если мама успела уйти в схрон, то мы только привлечем к нему внимание чужаков. Если нет… А люди… люди никуда не денутся. Семьдесят с лишним рыл не смогли себя защитить — кто теперь им нянька? Подождут, все равно их собираются в Павлово вести, а не расстреливать. Младшим помощь нужнее, так что они в первую очередь. Как, кстати, твои подопечные?
— Их уже половину перестреляли, — поморщился Санек. — Дебилы какие-то — прут напролом, будто там медом намазано.
«Происходит естественный отбор, — пояснил Васька. — Погибают самые глупые».
— А трусливые выживают?
«Трусость? Это как? Приказ есть — трусости нет. По-другому не бывает. Остаются жить умные и удачливые. Удачливость — тоже критерий отбора».
— Жестоко там у вас.
«У них. Я больше не они, я Василий».

Дальше шли молча, каждый по-своему переживая случившееся. На разговоры времени не было — Лена вела маленький отряд кратчайшим путем, прорубая дорогу в зарослях крапивы на месте бывшей фермы. Коров здесь лет тридцать как не держали, а вот мухи остались. Где уж тут рот разевать — чуть приоткрыл, а они залететь норовят. И прочая летающая сволочь не давала покоя — вечно голодные слепни, оводы, строки, мелкие кровососущие и летающие мошки…
Девушка прихлопнула на потной щеке очередное надоедливое насекомое и хихикнула мысленно, вспомнив прочитанную в раннем детстве книжку автора по фамилии то ли Кирпичев, то ли Кузьмичев. Там злые летающие гниды жалили в усы петровских солдат, на царских мануфактурах ковались топорища, сабли вынимались из разукрашенных каменьями поножей, а из ран мощными струями хлестала сукровица. Потом папа отобрал книгу и бросил в печку, настрого запретив читать подобную ерунду, но вот запомнилось же…
— Чего ржешь?
— Я же не вслух.
— Ну и что?
— Да так, глупость одну вспомнила.
Саня с недоверием посмотрел на старшую сестру — глупостью в ее понимании могло быть все что угодно, вплоть до его реакции на… хм… уничтожение Дербенева. Но вроде бы нет, над ним не смеется. Хотя и это может.
— Самой большой глупостью, Лен, было переться тут по буеракам.
Дорога, если ее действительно можно было назвать дорогой, выглядела не лучшим образом. Так, узкая тропка между заросшим оврагом и краем молодой березовой рощи. Приходилось то и дело перелезать через упавшие деревья, обходить глубокие промоины, зато на целый километр короче. Поэтому девушка не обращала внимания на Санькино ворчание. Молод еще, старшим-то указывать.
Впрочем, недовольство брата улетучилось так же быстро, как и появилось. Вдалеке послышались редкие выстрелы ружей и гулкие удары по железу, будто кто-то пытался выбить тараном крепостные ворота. Только вот до ближайшего укрепления, достойного штурма, было довольно далеко. Значит? Черт возьми, да что же это значит?
— Санек, признавайся, твоя идея работает?
— Скажите, корнет, вы — женщина? — передразнил Сашка фразой из старинного фильма. Но потом неохотно признался: — А чего такого-то? Взяли бревнышко да и долбят себе по «уазику». Они бы и сами додумались.
— Сейчас вскроют машину, как консервную банку, да и сожрут наших мальчишек.
— Не сожрут, — несколько неуверенно произнес младший брат и в задумчивости почесал затылок. — А может, и не сумеют открыть…
— Ты даже точно не знаешь?
— Я же только учусь ими управлять… Да вот, сама посмотри!
Открывшаяся с опушки леса картина являла собой вид совершенно сюрреалистический. Жуткие зубастые твари с бревном наперевес бросались на «буханку», падали, сбиваемые выстрелами обороняющихся, но упорно шли вперед. А точнее — в корму «уазику». Бум!!! Сильный удар вогнул одну из створок двери внутрь, а из разбитого окошка вылетели два снопа пламени, хорошо видимые даже издалека. Бум!!! Вдруг машина взревела двигателем и рванула с места прямо. Все равно больше некуда — слева и справа болотистые низины, непроходимые даже для трактора.
— Куда это они? — удивился Санек, наблюдая, как «уазик», отчаянно подпрыгивая на толстых ветках, перебирается через поваленное на дорогу дерево.
— А эти… эти придурки куда смотрели?
«А туда же и смотрели, — ответил Васька. Зверь выглядел несколько удивленным, он даже присел на задние лапы и чисто человеческим жестом почесал когтем между ушей. — Ну какой, даже самый извращенный, инопланетный разум способен догадаться, что вы в России делали такие машины, вместо того чтобы строить дороги?»
— Ты Родину не тронь негуманоидными грязными лапами! — обиделся Санька за страну.
«Да я, между прочим, тоже здесь родился!»
— Ну и что?
«Значит, я тоже русский!»
— Фигу вот тебе! — Сашка показал, которую именно. — Интервент!
«А докажу, — уперся Василий. — Водка есть?»
— Какая еще водка? — вмешалась Лена. — А ну, прекратить споры, шовинисты юные. Увижу кого с рюмкой — прибью сама.
«Да я же так… теоретически». — Зверь сразу прижал уши и пошел на попятную.
— Теоретики, блин. Своих смотреть будешь?
«Да какие они мне свои? — Васька поглядел на тваренышей, утаскивающих раненых в лес. И повторил за Санькой: — Интервенты негуманоидные».
— Не будь этим… — Лена поискала, но так и не нашла нужного слова. — Ну, этим… ты понял?
«Понял, чо!» — откликнулся зверь и неторопливой припрыжкой двинулся к бывшим сородичам.
Со стороны хорошо стала заметна разница между ним и обычными, дикими тваренышами. Белая шкура и так выделялась ярким пятном среди общей серости, так еще и рост… Если обычный зубастик только головой дотягивался взрослому человеку до колена, то Василий был крупнее по меньшей мере втрое. То ли врожденное, то ли постоянная близость к людям так подействовала — выглядел как слон среди многочисленных мосек. Да и дикари тяготились присутствием такого громадного командира — вжимались в землю, стараясь стать как можно незаметнее, и обходили по широкой дуге. К чему, кстати, простимулировали несколько шлепков начальственной лапы по недостаточно почтительным мордам.
— Приход Большого Белого Бваны в племя имени Патриции Лумумбы-Каас, — хихикнул Санек, совершенно не сознавая торжественности момента. За что и поплатился.
— Подчиненных можно и нужно наказывать! — строго произнесла старшая сестра, отвешивая подзатыльник. — Так папа говорил! Но смеяться над ними — ни в коем случае! Если первое дает лишь здоровое озлобление, вымещаемое на противнике, то второе — подрывает веру в свои силы и, следовательно, боеготовность.
— И что теперь? Целоваться с ними, что ли?
— Зачем? Дай пинка и посылай в бой.
— С кем?
— Разве не с кем? Наших ребят в Павлово увезли!
— Хм… тогда мы идем в Павлово. Знаешь, это даже интересно, с целым княжеством воевать. Как древний богатырь. Как его там? Добрыня Никитич, вот!
— Ага, поручик Дубровский, блин…
— А это кто, тоже великий полководец?
— Ну да, что-то вроде Аники-воина.
— То-то же. — Сашка гордо вскинул голову и похлопал по прикладу трофейного ружья. — Мы им еще покажем настоящую козью морду. Вот только доберемся.

А состояние Павловского княжества в данный момент можно было описать классической фразой — пожар в публичном доме во время наводнения, да еще усугубленного чумой. Нападение двоих неизвестных (хотя выжившие уверяли, что тех было не меньше батальона) нанесло значительный ущерб. Кроме самого Великого Князя Михаила Сергеевича Негодина, погиб и его воевода, он же — сотник. Большего же начальства тут отроду не водилось. Разве что кто-то из приближенных остался в резиденции на другой стороне Оки, но после пожара, сгубившего дебаркадер и все лодки, связи с ними не было. Они, скорее всего, и не подозревали о постигшем княжество несчастье, празднуя временное отсутствие босса. Да и сколько их там могло быть? Человек пять охранников да десятка два дворовой прислуги. Не бойцы, однозначно.
Остальное войско, как назло, было послано примучивать вольные деревни. Это и позволило злоумышленникам практически безнаказанно резвиться на пристани. Мало того, позволило угнать персональный корабль Михаила Сергеевича. Оно, конечно, покойнику речной толкач ни к чему, но судно являлось одним из символов власти, сродни скипетру и державе.
Негативный отбор, точнее сказать — уничтожение сотником возможных конкурентов, привел к тому, что выпавшие бразды правления некому было принять. Одним лень, вторые боялись, третьи не умели. Так образовалось Временное правительство числом в двенадцать человек, озабоченное извечным вопросом всех временных — кому бы подороже отдаться? Да только некому. В том смысле, что нет рядом сильного соседа, а слабым насолили так… намыленная веревка покажется более подходящим вариантом.
Подумывали послать гонцов в Шумиловскую дивизию, с теми, кажется, явных конфликтов не случалось, но решили дождаться возвращения ушедших в поход отрядов. Но надеясь втайне, что не вернется хотя бы половина. А с оставшимися поделить власть уж как-нибудь получится. Единственное, в чем отступили от давних традиций — не стали объявлять покойного Негодина свергнутым тираном. Зачем торопиться? Мало ли как оно потом обернется? Научены!
В таких растрепанных чувствах застал город вернувшийся с победой, добычей и пленными Евгений Иванович Баталин. Работавший до Нашествия экскаваторщиком на Богородском кирпичном заводе, при новой власти он сделал неплохую карьеру — сначала обычный дружинник, потом десятник, а вот сейчас волей и прихотью Временного правительства — министр обороны. Генеральские погоны получил позднее, через четыре часа после назначения на должность.
И первым же приказом — объявление чрезвычайного, а потом и осадного, положения. Народ, мобилизованный на рытье окопов вокруг Павлова, привычно ворчал, но несколько показательных расстрелов быстро привели недовольных в чувство. Если там, за стеной, нападение тваренышей на трудовую армию удавалось отбивать, хотя и с потерями, то у трибунала разговор короткий. Как автоматная очередь…
Земляные работы проводились ровно три дня, пока с реки не началась заполошная стрельба. Чертобой… они пришли.

ГЛАВА 13

— Ну вот придем мы туда и что скажем? — Андрей сосредоточенно намазывал на хлеб толстый слой горчицы, способный вышибить слезу даже из статуи сфинкса. — Дальше-то что?
— И действуем по обстановке. — Я снял зубами с шампура хорошо прожаренный кусочек мяса и неторопливо прожевал. — Все как обычно.
— Естественно, — согласился сын. — Действовать против обстановки гораздо сложнее.
— Не играй словами, все же понимаешь…
— Угу. Только не понимаю одного — зачем это нам?
— Не стоит думать только о себе. Эгоизм, конечно, штука хорошая, но в разумных пределах.
— И что, предлагаешь полюбить весь мир? У меня здоровья не хватит.
— Добавим.
Никитин, совершенно не понимавший, о чем идет речь, охотно уцепился за последнее слово и поднял стакан с красным вином:
— Добавим обязательно. Как там в песне? «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем!»
Отчего же не выпить под хороший тост? Обязательно нужно выпить, тем более в приличной компании. Мы сидели за накрытым столом прямо на песчаном пляже пустынного островка посреди Волги и отмечали окончание небольшой, но очень прибыльной операции. Шашлык и вино являлись ее результатом, не самым главным, но самым приятным. Что еще нужно для хорошего настроения? Вечер, солнце садится, теплый южный ветерок гарантирует отсутствие комаров, угли подернулись серым пеплом… Только иногда шипят и вспыхивают от падающих на них капель жира. Идиллия. Будто нет на земле никаких забот и печалей, и кажется, что придет сейчас прямо по воде сын плотника, и улыбнется понимающе, и сядет рядом, приняв из рук стакан с чуть терпким вином урожая последнего мирного года.
Андрей был более прозаичен. Не обращая внимания на красивости, он откинулся на спинку пластикового стула, отсалютовал Никитину полупустой бутылкой и поинтересовался:
— А ты, Иваныч, сталинист?
— Конечно, — даже удивился тот. — А ты разве нет?
— Почему нет? Даже более чем… А вот тебе это зачем?
Владимир Иванович поправил висящую на косынке руку, поморщился от боли и, немного подумав, ответил:
— А был выбор? Так уж получилось, что в последние годы перед Нашествием общество в стране разделилось на три части: первая — сталинисты, пусть даже и не осознающие себя таковыми, вторая — те, кому все по херу…
— И еще?
— Вот третья — педерасты, самая многочисленная. То самое чудище, что огромно, озорно, стозевно и лаяй. Лаяли, да…
Я слушал их разговор краешком уха, но сам не вмешивался — в пору еще не почившего в бозе Интернета приходилось принимать участие и в более оживленных форумных баталиях. А что до сталинизма… тут Никитин целиком и полностью прав, за одним только исключением — вторая группа была не совсем равнодушна, она всеми силами стремилась войти в третью. А в идеале — заменить ее. Но таких, слава богу, сейчас практически не осталось, во всяком случае, во время наших вчерашних и позавчерашних заходов в уцелевшие деревни их встречать не приходилось. Выжили нормальные люди, те, кто привык работать сам и заставлять работать других собственным примером. Может, были не такие, но не выделялись на общем положительном фоне. Наверное, приспособились к новым условиям, что внушало надежду на исправление или, по максимуму, на перевоспитание. Их дети уже будут другими, если останутся живы.
Вот как раз решением этой проблемы мы и занимались. Нет, не носились по всей Волге, вытирая каждый сопливый носик батистовым кружевным платочком, совсем нет. Мы просто торговали хлебом, выменивая его на что-нибудь нужное нам и ненужное им, преимущественно инструмент и кое-какое оборудование. Тут совсем кстати пришлась купленная за недорого на судоремонтном заводе в Работках небольшая баржа. А также, кроме коммерции, рассказывали людям о земле обетованной под названием Дуброво, где находится центр зарождения новой цивилизации. Ага, пупок практически… Где работающий человек сможет прокормить семью, а дети будут учиться в настоящей школе по настоящим учебникам.
Зерна надежды дали неожиданно дружные всходы, чего, честно признаться, я сам не ожидал. Во всяком случае, такого быстрого отклика на предложение переселиться. Видимо, достаточно вкусили прелестей вольной жизни, чтобы наесться свободой досыта. До такой степени, что согласились на переезд, несмотря на то что всех честно предупредили — халявы нет и не будет. Предпочтение отдавалось семьям, но и одиночки с головой и с руками попадали в список, составляемый Андреем, на которого свалили все бумажные обязанности. Будущие жители Дуброво получали немного муки в качестве премии за смелость и неделю на сборы и раздумья.
Да, вернемся сюда через семь дней. Думаю, что этого времени хватит, чтобы принятое решение осело в головах попрочнее, а также выветрился ненужный энтузиазм. Ни к чему он, совсем ни к чему. Лучше пусть сомневающиеся передумают сейчас, чем потом будут шипеть в спину, напрашиваясь на удар в морду. И это тоже проходили, даже в более глобальных масштабах — целые страны тащили за собой в светлое будущее. И что получили в ответ? Да, у стран та же самая градация, что и у общества, разве только вторая категория почти отсутствует, а третья составляет подавляющее большинство.
Невыясненным оставался один-единственный вопрос — каким образом мы поведем народ на новое место жительства? Моисею было легче — впереди сорок лет, вокруг пустыня, а египтяне только сзади. Нас же твареныши поджидают со всех сторон. Мы, собственно, и собирались обсудить эту проблему, только собеседников отчего-то потянуло на политику. Неужели сытость так пагубно подействовала? Вполне может быть — на голодный желудок подобной хренью не заморачиваешься.

Тем временем Владимир Иванович продолжал философствовать, рисуя шампуром в воздухе восклицательные знаки, и сейчас напоминал институтского преподавателя марксизма-ленинизма, обмывающего с друзьями защищенную диссертацию. А если бы еще бородку с лысиной, так и сам основоположник, где-нибудь в Разливе.
— Вот ты, Андрей, спрашиваешь. — Никитин зачем-то отставил шампур на вытянутую руку и полюбовался им. — Да, спрашиваешь…
— Я?
— Ну, или хотел спросить про репрессии.
— А будут?
— Обязательно. Это же не погромы, без которых можно с трудом, но обойтись, а дело очень серьезное и ответственное. Не буду упоминать теорию ротации элиты и необходимости не менее регулярных кровопусканий для нее. Об этом достаточно много писали, говорили многие и признавали полезность. Но! Но давай посмотрим на проблему с другой стороны, с позиции кухонного политика, так сказать.
— Кого? — не понял Андрей.
— Ну да, ты же не застал, а вот твой отец… — Владимир Иванович кивнул в мою сторону. — Он хорошо помнит времена, когда на кухнях перемывали косточки политикам, местным властям. Позднее — олигархам. И вздыхали грустно — расстрелять бы гадов! В принципе, словами все и заканчивалось, даже на самом высоком уровне. Обещали мочить в сортире… и обманули. Так что сталинизм, Андрюша, это не политическая теория, а в первую очередь ответственность за свои обещания и поступки. В том числе и собственной головой, вот как вы.
Я только хмыкнул и поставил пустой стакан на пластмассовый стол. Походной мебелью, как и запасами неплохого вина, мы разжились на базе отдыха «Татинец». Да… лихо Иваныч завернул. Но, в общем-то, он прав. Каждый порядочный человек, если он не порядочная сволочь, обязан отвечать за слова и действия. Не по понятиям, как у урок, а по совести. При ее отсутствии — по всей строгости… и так далее. И если это называется сталинизмом, то пусть будет сталинизм. Я согласен.
— Значит… — Андрей интонацией выделил вопрос, — строим коммунизм?
— Возможно, — согласился Никитин. — Советская власть плюс электрификация всей страны… Нечто подобное, без электрификации, конечно, мы сейчас наблюдаем практически во всех выживших деревнях и городских анклавах. Но это военный коммунизм, который неизбежно перейдет, ну, или скатится, к феодализму.
— Как так?
Владимир Иванович пожал плечами:
— Право сильного. Думаешь, в вашем Дуброво не получилось бы образцово-показательное баронство? Еще как бы получилось, особенно при населении, на восемьдесят процентов состоящем из бывшей интеллигенции. Даже скажу — люмпен-интеллигенции. Понимаешь, натура-то осталась прежней — наступивший на горло сапог обязательно должен быть облизан. Вот когда давление ослабнет, укусят непременно, такова порода.
— Да и хрен с ними.
— Совершенно не согласен.
— Почему же?
— Могил не хватит — горбатых выпрямлять. Их такими воспитали. Не думаешь же ты, что интель сразу таким и рождается?
— Нет, конечно.
— Вот! Ничто человеческое им не чуждо, и при должной дрессировке вполне можно получить приличных и вменяемых подданных. Да-да, не смотри так удивленно, я точно уверен, что именно монархия нужна в данном конкретном случае. Причем абсолютная, с эшафотами и строем барабанщиков перед ними.
— Иваныч, — Андрей фыркнул и насмешливо прищурился. — Опыт общения с Павловским княжеством ни о чем тебе не говорит?
— Не сравнивай! Там дешевый балаган, пытающийся стать комедией дель арте, но не более. Какая, в задницу, монархия в бандитской группировке? А вот мы, то есть вы… то есть он, — Никитин опять кивнул в мою сторону, — совсем другое дело. И так будет, потому что иного выхода нет.
Хм… определенно товарищу напекло голову, не иначе — вино-то слабенькое. Вот только несколько дней назад собирался стреляться, а сегодня предлагает империю построить. Ну, пусть не империю, пусть что-нибудь меньшее по масштабам… но мое мнение можно было узнать? Реставраторы хреновы. Или основание новой династии реставрацией уже не считается? Вполне возможно — никогда не интересовался этим вопросом.
Замечательно! Так и представляю себе жителей Дуброво в красных кафтанах, с песней про Марусю марширующих на Изюмский шлях. Ага, с бердышами и фузеями на плече. А Павлово будет нашей Кемской волостью. Бред полный. Или я с годами стал терять чувство юмора?
— Иваныч, — вопросительно смотрю на Никитина. — И как ты это себе представляешь?
— Вселенский Собор, традиционно.
— Да ну? И волшебник в голубом вертолете будет катать по всей России за этими, как их там… депутатами?
— Зачем? Если вспомнить труды некоторых философов прошлого, то человек сам по себе является вселенной. Так что меня и Андрея вполне хватит на выборы тебя в цари. Не будешь же именоваться пошлым королевским титулом?
— Постой, а мой голос не учитывается?
— Нельзя, ты лицо заинтересованное. Андрей, голосуем?
— За.
— Аналогично. Так что поздравляю Ваше Величество с единогласным избранием.
— Тьфу на вас обоих. Ладно, хорош шутить, давайте вернемся к нашей проблеме. Какие предложения по дальнейшим действиям?
У Андрея с лица сразу пропала глумливая улыбка:
— Брать город надо, пап. Тут и думать нечего.
— Подожди, минут десять назад ты был против, не так ли?
— Я и сейчас против, — сын криво ухмыльнулся. — Но брать все равно надо, хотя бы из врожденной хозяйственности.
— При чем тут хозяйственность? Обычное чувство самосохранения. Или, думаешь, место господина Негодина будет долго пустовать? Как бы не так, наверняка нашелся кто-то шустрый. И что мы получаем в итоге?
— Что?
— Те же яйца, только в профиль. То есть постоянный источник беспокойства. А если учесть их экономические и военные возможности… Год-два продержимся самостоятельно, потом сожрут. Поэтому и предлагаю нанести упреждающий удар.
— Втроем? — Андрей покосился на Никитина. — Два с половиной человека?
— Ну почему же? Наших вегетарианцев под ружье поставим.
— Смеешься? Да они скорее дадут в жо… хм… в монастырь буддистский уйдут, чем в людей стрелять будут, а если и будут, то, скорее всего, нам в спину. Причем вероятность этого варианта — процентов восемьдесят.
— Пари заключать не буду. Посмотрим, кто прав.

— Смотри внимательней!
— А я что делаю? — Андрей, стоявший с шестом на носу «РТ-300», оглянулся и укоризненно покачал головой: — Неужели ты думаешь, что здесь все заминировано?
Думаю… да ничего я не думаю, просто предполагаю худший вариант. Согласен, минам в Павлово взяться неоткуда, но что помешает утопить на фарватере баржу с песком? Притащить и утопить. Где возьмут? Да ладно, крупнокалиберных пулеметов в мирном провинциальном городке тоже не должно было быть. Но они есть.
Или, как самое поганое, перегородят Оку плотами, поставленными на якорь. Понятно, что, даже протаранив это препятствие, ко дну не пойдем, скорость не та, но станем прекрасной мишенью. Сколько там толщина борта? Миллиметров десять-пятнадцать, не больше. Если не перепилят пополам первой же очередью, то все равно дуршлаг сделают качественный. Я бы, во всяком случае, так и поступил.
Мы вышли к городу днем, надеясь на обыкновенное везение и собственную необыкновенную наглость. Утром или ночью было бы не так видно идущий вверх по течению кораблик, но стук дизелей в полной тишине так далеко разносится над водой, что даже спящие часовые услышат наше приближение. И мало ли что взбредет им в головы спросонья? А так крадемся себе потихонечку, никого не беспокоим, никому не мешаем.
И тут же крик Андрея:
— Пап, с берега белым флагом машут!
— Что, сдаются?
— А фиг их знает!
Смотрю в сторону города. Точно, в бинокль хорошо виден мужик с традиционной для этих мест бородой, размахивающий привязанной к палке не то портянкой, не то полотенцем. А у самой кромки воды — резиновая лодка с веслами наготове. Это что, на переговоры приглашают? Ну, не знаю, не знаю… О чем говорить?
— Как, по израильскому варианту работаем? — кричит снизу Андрей. Он уже лежит на палубе с готовым к стрельбе пулеметом. — Мочить?
Оно, конечно, правильно — никаких переговоров с террористами… Ладно, успеется еще. Сбавляю ход до минимума, лишь бы течением не сносило, и щелкаю тумблером внешних динамиков:
— Эй, на берегу, какого хера надо?
В ответ замахали еще энергичнее, показывая на лодку в попытке объяснить мирные намеренья. Что же, пусть попробуют.
— Хорошо, плыви, — бросаю в микрофон и усаживаюсь поудобнее в ожидании дальнейших действий противника. В том, что это именно противник, сомневаться не приходилось.
Бородач часто закивал и заспешил к надувнушке, демонстративно перевернул ее вверх дном, показывая, что там нет ни оружия, ни взрывчатки. Хм… а я сам не сообразил это потребовать. Вот бы было смеху, если бы резиновый брандер рванул прямо у борта. Сколько у нас соляры в баках осталось? Да неважно, на том свете отчета о расходе ГСМ не требуют. Ладно, будем считать, что просьба о переговорах предусматривает безоружных парламентеров по умолчанию.
А он уже спустил свое плавсредство на воду и энергично греб к нам, то и дело оглядываясь через плечо. Спина, обтянутая алюминиевой кольчугой, ритмично покачивалась в такт гребкам и вызывала навязчивое желание выстрелить. Что, нарочно на нервах играет, выставляя заманчивую мишень? Или настолько верит в джентльменство и порядочность? Не лишено оснований — воспитание не позволяет даже плюнуть на спину. Пулю, правда, всажу без раздумий.
Ага, доплыл. Андрей бросил сверху капроновый шнур с деревянным поплавком на конце и предупредил:
— На палубе не хрен делать. Привязывайся, я тебя к противоположному борту перетащу.
Что же, вполне разумно, а то будем стоять как те тополя на Плющихе, щелкая клювом. Или кто там клювом щелкает, дятлы на тополях? Да по фигу кто… Зато удержим павловчан на берегу от соблазна закончить переговоры прицельной пулеметной очередью. Ну да, не вводи во искушение малых сих.
Пока в рубку поднимался Никитин, вызванный из машинного отделения подменить меня у руля, я успел внимательно рассмотреть парламентера. Не отношу себя к великим физиономистам, тем более не являюсь поклонником системы Ломброзо, но бородач производил вполне приличное впечатление. Правильные черты лица, на котором нет, так сказать, печати порока, внимательный взгляд умных и цепких глаз. На ладонях, поднятых в знак миролюбия, до сих пор не сошли мозоли. Такие бывают… да много от чего бывают, когда зарабатываешь на хлеб собственным горбом.
— Добрый день, Николай Михайлович! — Первое, что сделал гость, это вежливо поздоровался. Культурный, мать его…
— Может быть, и добрый, — киваю в ответ. — Мы разве знакомы?
— В какой-то степени да. Видите ли, я местный министр обороны и по долгу службы просто обязан знать вероятного противника.
— Вот как?
— Конечно. Ваше досье… и ваше тоже, — короткий поклон в сторону Андрея, — пришлось изучить в первую очередь. Можете не верить, но у нас отличная разведка. Вот остальное несколько… как бы выразиться… слабовато.
— Я это заметил. Ну-с, с чем пожаловали, господин министр?
— Зачем такая официальность?
— Вы же не представились.
— Ах да, извините. Евгений Иванович Баталин.
— Спасибо, буду знать. И все же повторю вопрос.
По лицу парламентера пробежала едва заметная тень:
— Я пришел с взаимовыгодными предложениями. В какой-то степени взаимовыгодными. Хотя это еще как посмотреть…
— И что же предлагаете?
— Просим, Николай Михайлович, всего лишь просим. Причем самую малость — верните нам корабль и захваченное на дебаркадере оружие.
— Иначе? — Маска доброжелательного равнодушия все еще держится.
— Не понял…
— Обычно такие требования заканчивают угрозами. Типа — иначе всех убьем, пожалуемся старшему брату-каратисту, вызовем милицию, оставим без сладкого, пасть порвем… Вариантов много.
— Ну где же здесь требования? Говорил же — просьба. А условия просты — беспрепятственный проход через город. Более того, дадим машину для груза. «Уазик»-буханка устроит?
Мля, до чего честные глаза у господина министра, когда он все это говорит. Настолько честные, что по спине ползет холодок и рука тянется к пистолету.
— Не совсем равноценный обмен получается, Евгений Иванович, — вмешался Андрей.
— Эх, молодой человек, — делано вздохнул Баталин. — Разве можно быть настолько меркантильным. Есть понятия, ценность которых совершенно невозможно измерить. Вот возьмем любовь, например — братская любовь, сколько она стоит?
— Вы на что-то намекаете?
— Я? Да помилуй боже, зачем же мне намекать? Наоборот, просто открытым текстом говорю, что некоторые бессовестные, беспринципные и жестокие люди из города послали меня поговорить о дальнейшей судьбе ваших мальчишек. Представляете, эти сволочи похитили их и держат в заложниках. Вот гады, правда?
Поднявшееся изнутри бешенство заставляет стиснуть фальшборт, на который опирался во время разговора, так, что пальцы чуть не рвут толстый металл. В террористов и заложников решили поиграть? А глаза, гнида, отводит…
— Вы не боитесь, Евгений Иванович?
— Чего? — Парламентер все-таки посмотрел на меня. — Если честно сказать — боюсь. Но более всего за ваших сыновей. Эти уроды из Временного правительства способны на все, даже на самые крайние меры. Так не стоит ли их избежать, Николай Михайлович?
Говорить больше не о чем, еще немного, и всажу пулю между этих внимательных, чуть прищуренных глаз.
— Проваливай.
— Но как же дети? Поверьте, мне было бы неприятно, если с ними что-либо случится. Сколько им? Самому старшему лет десять?
— Ну ты, хуила… — Андрей демонстративно перекидывал из руки в руку гранату. — В случае чего я ведь тебя искать буду, а не твое засранное правительство. Подумай.
— Значит, такова судьба, — Баталин пожал плечами. — Так что же мы решим?
Что ответить? Не знаю… а решение нужно принимать прямо сейчас. Нет, оно давно принято.
— Война.
— Заметьте, это исключительно ваш выбор.
— Знаю. А теперь проваливай.
— Обещаете, что дадите спокойно уйти?
— Да, уходи, стрелять не будем.
Баталин кивает согласно и, отвязав шнур, отталкивается веслом от борта. Пускай, я до него еще доберусь. Не сейчас.
— Андрей, пойдем.
— Ага, одну минутку, пап.
Поднимаюсь по трапу в рубку долго — сердце почему-то стучит с перебоями, через неравные промежутки времени. Никитин встретил коротким вопросом:
— Ну?
— Хреново.
— Все?
— И даже более чем…
Договорить не успел — длинная пулеметная очередь с левого, обращенного к берегу борта прервала на полуслове. Почти сразу же на пол посыпалось стекло, это ответные выстрелы добивали остатки боковых окошек, а там, где их закрыли фанерой, появилась редкая цепочка аккуратных дырочек.
— Вот ведь… — Рукоять на себя до упора, давая дизелям полную мощность.
Рядом с ухом бабахнуло. Иваныч, опустившись на одно колено, посылал пулю за пулей в сторону сложенных из мешков с песком береговых укреплений. С таким же успехом мог и спелыми вишнями кидаться, на двести-то метров. Штафирка…
— Ложись! — С силой толкаю Никитина ногой в плечо и сам падаю на пол.
Вовремя, будто крупным горохом заколотило по стенам рубки, прошивая навылет обе. В дырки палец пролезет. Владимир Иванович что-то прокричал, но я, оглушенный его же выстрелами, ничего не расслышал. Вот далекий взрыв, после которого пулеметный обстрел прекратился, был немного погромче. Что там такое? Осторожно приподнимаюсь и выглядываю. Вовремя — на берег прилетает еще одна граната из РПГ. Интересно, когда Андрей успел за ним сбегать? Насколько помню, трофейный гранатомет неделю как лежал в каюте под его койкой. Какой был мировой рекорд на стометровке с препятствиями? Слабаки… как Каштанка супротив Антона Палыча Чехова.
Третий подарок падает прямо за баррикадой из мешков. Неплохо. И чего, дурак, не забрал в Лысково бронзовую пушку из местного музея? Совсем ведь недорого предлагали. Сейчас бы долбанули картечью! Прибить, конечно, вряд ли бы кого прибили, но зато каков эффект?! Или уже не долетит? Ну да, наверное, не долетит — наш толкач резво бежал против течения, давая узлов восемь. Или теперь, когда почти все приборы разбиты вдребезги, можно измерять привычными километрами в час?
— Проскочили вроде. — Никитин с кряхтением поднялся на четвереньки, стараясь не попасть руками в битое стекло. — Ты живой, Михалыч?
Хороший вопрос, своевременный, только что сам собирался задать его, подкрепив пендалем. Ворошиловский стрелок, мать его… Нет, прав был Наполеон, размещая ученых и ослов в середине каре.
— Ну как вы тут? — Появившийся Андрей зажимал ладонью свежую царапину на лице. — Целы?
Еще один заботливый…
— Какого хрена стрелял?
Сын помрачнел:
— Министра этого, который обороны… того…
— Черт! Но я же обещал!
— Чего обещал?
— Что уйдет спокойно.
— Ты обещал, я — нет. Это во-первых. А во-вторых, он на лодке поплыл.
— И?
— Не пошел же.
— Формалист.
— Но слово мы сдержали, не так ли?

ГЛАВА 14

— Видишь его? — Я толкнул Андрея локтем в бок. — В десяти метрах левее амбразуры, под кустами. Ну не наглец ли?
— Это хорошо, — шепотом, будто с такого расстояния могли услышать, ответил сын. — Почему бы чужой наглости не стать нашим вторым счастьем?
Мы вторые сутки нарезали круги вокруг города, стараясь если не попасть туда, то хотя бы взять «языка». Но все бесполезно — с наружной стороны стены не было ни одной живой души, зато изнутри палили на каждое подозрительное шевеление, даже если это ветром качнуло ветку. Серьезно подготовились, ничего не скажешь, даже отрыли окопы в полный профиль с торчащими на дне заостренными кольями. Интересно, это для нас ловушки или сами сидеть будут? И тишина… еще бы добавить тревожной музыки, точь-в-точь эпизод из старого фильма, когда по сюжету подлые гуроны выходят на тропу войны и вот-вот начнут снимать скальпы с бледнолицых. Но еще не начали, только томагавки и ножи точат.
Так, в принципе, и было, только я себя представлял до ужаса благородным конкистадором, с блэк-джеком и шлю… пардон, с огнем и мечом пришедшим на земли проклятых язычников, приносящих человеческие жертвы. А похоже, на самом деле… лишь вместо лат привычный бронежилет, шпагу сменила шашка, ну и мушкет немного полегче и поскорострельнее. Но ружьями пока лучше не пользоваться — не нужно привлекать внимание раньше времени. Если что, постараемся обойтись холодным оружием.
Но вот что странно — мы опасались тваренышей, а они, так показалось, опасались нас. Не далее как вчера в овраге столкнулись с их тройкой нос к носу, и даже охнуть не успели, как звери бросились в разные стороны, поджав куцые хвосты. Потом, минут через тридцать, возвратились и до самого вечера отирались поодаль, не делая попыток приблизиться, а при взгляде на них опять разбегались, и могу поклясться, что в визге отчетливо слышалась паническая нотка. Странные какие-то. Или шрамы не только украшают мужчину, но и отпугивают хищников? Может быть, но лучше бы комаров отпугивали.
Да, через канализацию проникнуть в город тоже не получилось, хотя на это и возлагались большие надежды. С ней вообще пролетели капитально — стена проходила преимущественно между домами частного сектора, и в лучшие-то времена не избалованного достижениями цивилизации. А в выгребную яму деревенского сортира ныряй не ныряй, все равно кроме нее никуда не попадешь. Даже в рай в таком виде не пустят, если только по блату.
Сегодня же повезло — долгие поиски наконец-то увенчались кое-каким успехом. Вот он, будущий «язык», высунул голову из-под крышки, закрывающей подземный ход, и настороженно оглядывается. Удачно выбранное место для потайного лаза — если не знать, что кто-то должен появиться, ни за что бы не обнаружили. А так, напряженно всматриваясь, почти сразу же засекли шевеление в кустах, когда чуть приподнялся кусок дерна. Человек вылез по пояс, убедился в отсутствии опасности и, обернувшись, сказал что-то. Он не один? Тем лучше, люблю разнообразие.
Замаскированную землянку с самогонным аппаратом и большим запасом браги обнаружили совершенно случайно — сначала Андрей почувствовал знакомый запах, а потом провалился рукой в выход вентиляционного канала, спрятанный в зарослях крапивы. Мы как раз собрались устраиваться на ночлег, а тут такая удача! Поиски двери заняли еще час, вознаградив за упорство и терпение невиданной добычей — шестью двухсотлитровыми бочками. А в них… полуфабрикат, конечно, но вполне готовый к употреблению даже в таком виде. Пена уже осела, не слышно шипения и шелеста пузырьков углекислого газа, и сама бражка стала почти прозрачной, с чуть заметным зеленоватым оттенком. Вот где нужно караулить! Это богатство не бросят!
— Я беру первого, — вызвался Андрей, разматывая с запястья гитарную струну.
— Добро, тогда другого валим.
— А если?
— Зачем рисковать? Стоит только заорать… хватит одного.
Сын кивнул, соглашаясь, и поправил опускающуюся на лицо накидку с торчащими во все стороны стеблями крапивы.
— Работаем.

Но мы не успели. От подземного хода до землянки оставалось не больше ста метров, когда идущий впереди бородач вдруг остановился, прижал руку к шее и упал, нелепо раскинув ноги. Второй только открыл рот для вопля, как какое-то белое, размытое скоростью пятно промелькнуло перед ним и тут же пропало. А незадачливый самогонщик завалился на спину, забрызгав траву кровью из разорванного горла.
— Что это было? — Андрей приподнялся на локте и подтянул к себе лежавшую рядом двустволку.
— Не знаю что, но нам лучше туда не соваться.
— Согласен, — ответил сын. — А может, гранату бросить?
— По голове себе той гранатой постучи. А если это союзники?
— А откуда у нас союзники?
Между тем первый из упавших самогонщиков вдруг дернулся, и неведомая сила потащила его в кусты ногами вперед. Явно не по своей воле, потому что лежа на спине, да еще с безвольно волочащимися ногами, ползать неудобно. Собственно, волочилась одна, вторая вытянута, как у правофлангового на параде. А что это блестит? Ну да, точно, на лодыжке затянута петля из стального тросика — такой раньше в любом хозяйственном магазине по четыре пятьдесят за метр. Люди? Тваренышам такое не придумать — туповаты они немного.
— Какого черта? — возмутился Андрей и все же достал из кармана гранату. — Пришли какие-то хмыри на все готовенькое и нашего «языка» воруют? Не отдам!
Я ничего не успел сказать, как в сторону похитителей полетела «лимонка» и с треском исчезла в кустах. Похищаемый сразу же прекратил движение. Секунда, еще одна, третья… Погодите, а где взрыв? Нет взрыва, вместо него послышался испуганный визг, матерные крики странно знакомым звонким голосом, и бородач резко стартовал в заросли, будто его дернули оттуда мощной машиной. Не повезло бедолаге — не дай бог, попадется на пути березка покрепче.
— Сильны бродяги. — Сын с уважением вслушался в удаляющийся шум и принялся неторопливо сматывать толстую леску.
— Ты…
— А что, нужно было кольцо дернуть? — Андрей внимательно осмотрел вернувшуюся к хозяину гранату, обтер с нее грязь об штанину и сунул обратно в карман. — У меня, между прочим, их всего две штуки осталось. Кто совсем недавно предупреждал о строгой экономии?
Шутник, однако. Да я и сам, помнится, за речкой… Ладно, не будем об этом, потому что помнится в основном боками — у взводного напрочь отсутствовало чувство юмора. Потом, правда, немного привык и подобрел, уже просто орал, научив заодно новым интересным выражениям. Кстати, некоторые из них только что были слышны из кустов. И голос, где мог слышать этот голос? Если бы не виртуозное владение русским командным, он же матерный, то можно предположить… Нет, бред полный! Ленка у меня и слов-то таких не знает, да и кто ее отпустит одну в несусветную даль?!
Значит? Значит, у нас появился неведомый союзник. И скорее всего из Грудцино — дядя Ваня Гусев не раз говорил о намерении организовать охотничью, то есть егерскую, команду. Видимо, у старого перца все получилось. Кто там самый молодой да ранний?
— Ну что, пап, лезем в подземный ход или ждем следующих гостей?
— Думаешь, придут?
— Вряд ли. Ты бы выдал кому-нибудь постороннему тайную винокурню? Вот-вот, и я о том же — монополия с тремя сотнями процентов прибыли.
— В первоисточнике еще про виселицу было.
— Поэтому и замаскировались. Насколько могу судить о здешних порядках, за такой бизнес по головке не погладят.
Ну да, правильно, неконтролируемое самогоноварение и у нас в Дуброво приравнивалось чуть ли не к измене Родине, со всеми вытекающими последствиями. И дело даже не в пьянстве как таковом — переводить зерно на черт знает что, пусть даже отличного качества и двойной перегонки, в высшей степени нерационально. Нет, гнали и мы, но в медицинских целях, к праздникам, к «после бани» и «с устатку». Меру знали. Кстати, если после успешного освобождения детей немного задержаться и… Мечты!
От дальнейших мечтаний отвлек Андрей:
— Пойдем?
— Прямо сейчас?
— А чего ждать? Попадем в город засветло, а там уже и посмотрим, что к чему. Может, все же «языка» получится взять. Интересно, что за сволочь того украла?
— Нашел чем забивать голову! Лучше бы подумал о том, как самим не встретиться с неведомым чудовищем, рвущим горло за доли секунды. Какая-то мутация у тваренышей? Если так, то против такого противника наши ружья совершенно не пляшут — слишком быстрый, зараза. Утешает одно — работает в паре с людьми. Не ангел же небесный в кустах матерился?
— Погоди. Дай рацию — скажу Никитину, что сегодня на толкач возвращаться не будем.

Подземный ход порадовал — хотя и пробираемся на четвереньках, но сухо. Свод и стены полукруглые, будто идем в трубе. Да вроде так и есть, под рукой прощупываются деревянные клепки закопанных в землю дубовых бочек. Уложены аккуратно, стыки чем-то заизолированы, и заканчивается все это в подвале дома уже внутри городской стены. Не вплотную к ней, метров за пятьдесят, если судить по ощущениям. Надо же, и не лень было кому-то рыть? Тут за неделю не справишься, да и месяцем вряд ли обойдешься. Но вот зачем, неужели только ради самогонки?
Ответ нашелся сразу, как выбрались из лаза. Узкие подвальные окошки, почти бойницы, к тому же забранные решеткой, метровой толщины стены, железные двери… Да тут жил параноик вроде нас, пытавшийся устроить убежище от всех на свете неприятностей. Не удивлюсь, если в полу обнаружится люк на минус первый и минус второй этажи. Будь побольше времени, можно бы и поискать — в подобных местах встречаются весьма полезные вкусняшки. Полезные как для здоровья вообще, так и для целостности организма в частности.
Дверь, даже на вид похожая на банковский сейф, задраена изнутри. Ладно, пусть, сначала осмотримся здесь. Подтаскиваю под окошко пару деревянных ящиков, они протестующе скрипят и потрескивают под ногами, но выдерживают мой солидный вес. Что там снаружи? А нет ничего — взгляд упирается в кирпичный забор не меньше двух с половиной метров высотой. Наверняка поверху битое стекло вмуровано, традиционное украшение, но отсюда не видно. Бывший хозяин дома не только параноик, но и мизантроп. Одобряю.
— Ну как там, пап? — Андрей отвлекся от прилаживания растяжки на люк подземного хода. — Мы сейчас где примерно?
— Я что, учитель географии?
— Нет, но интересно же.
Меня тоже разбирает любопытство, поэтому решаю подняться наверх. На двери кремальера, как на подводной лодке, поворачивается мягко и плавно, хорошо смазанные петли не скрипят. Вот и замечательно, лишний шум нам совершенно ни к чему.
Андрей первым заглянул в приоткрывшийся проход и тут же отшатнулся:
— Закрой!
Да, шибанувший в нос запах не был самым приятным. Там что, свиней откармливают несвежими трупами?
— Дай флягу!
Большой глоток, «ведьмино зелье» прокатывается по пищеводу и взрывается в желудке холодным огнем — теперь почти на час притуплено все, кроме зрения и слуха. Кончики пальцев слегка онемели и потеряли чувствительность. Ерунда, зато можно хоть горчицу ложками жрать.
— Будешь?
Снова открываю дверь. Однако… Смрад все равно такой, что глаза слезятся. Плевать, будем считать это терниями, за которыми звезды. Темно, бетонная лестница ведет вверх, к свету. Электрическому свету? Откуда он, и почему не слышен шум генератора?
Восемь ступенек, потом площадка. Еще восемь ступенек. Дальше помещение без окон, но прямо в потолок бьет луч стоящего на столе торчком фонарика. После мягкого полумрака подвала видно только его, остальное сливается в одно темное пятно с яркой точкой по центру. Если в комнате кто-то есть, то сейчас прилетит очередь. От холодной жути секундного ожидания по спине пробежал тонкий ручеек, а седалищный нерв плаксиво завопил, что он, мол, предупреждал!
Выстрелов нет. Вместо них — стон. Идет откуда-то справа и заставляет сильно сжать зубы. Знакомо… так стонут люди, для которых боль заслонила все, и спасение от нее только одно. Но не приходит — остановилась костлявая на пороге и смакует страдания, как выдержанное вино, наслаждаясь букетом и растягивая мгновения в целую вечность. Старая безносая крыса…
А теперь слева… и прямо… вокруг почти физически ощущаемая боль. Привыкли к свету — вижу койки, обычные двухъярусные солдатские койки. На слежавшихся, в бурых и желтых пятнах, матрасах — люди. Нас не видят, большинство без сознания, а те, что лежат с открытыми глазами, смотрят в потолок. Тюрьма? Нет, чистилище.
— Больница? — ахнул Андрей.
— Добро пожаловать в ад, сын. И мы здесь — главные демоны.
— Почему?
— Почему? — я повторил вопрос и показал на ближайшего, с грязными бинтами на культях ног, человека. — Помню его в прицеле. Там, у дебаркадера.
— Но…
— Да, выбора не было. Да, или мы, или они. Такая война, такая жизнь. Это не компьютерная стрелялка.
— Я знаю. — У Андрея непроизвольно дернулась щека. — Ты пытаешься задвинуть речь о том, что не следует испытывать эйфорию от убийства людей? Так ее нет.
— Ну хоть что-то понял.
— У меня хороший учитель.

Далекий стук входной двери заставил вздрогнуть и прижаться к стенам. Кто-то шел по коридору, насвистывая песенку из мультфильма про Чебурашку. Неужели тот самый волшебник из голубого вертолета собственной персоной? Сейчас разберемся — голубой вагон не обещаю, воспитание не позволяет, но все равно мало не покажется.
— Поприветствуем гостя.
Андрей кивнул и встал справа от входа. Появившийся на пороге человек в белом халате остановился и окинул комнату довольным взглядом:
— Орелики, ваша мамочка прилетела! — Поднял перед собой небольшой пластмассовый чемоданчик. — Кто тут не боится укольчиков? Слышит кто-нибудь или нет?
— Я услышал. Что, легче стало? — Приклад влетел самозваному доктору в печень. Андрей успел поймать согнувшегося пополам гостя и бережно усадил на пол. — Дяденька, тебе плохо?
Человек в белом халате потрясенно молчал и пытался ухватить воздух широко открытым ртом. Не получалось, в него попадали только обильно текущие по щекам слезы. Пришлось помочь — несколько сильных шлепков по щекам хоть и не восстановили полностью дыхание, зато вернули разбегающиеся в разные стороны глаза в изначальное положение. Странно, а у этого нет бороды. Совсем нет, выбрит до синевы, заметной в плохом освещении, и благоухает одеколоном. «Олд спайс» или «Фаренгейт»? Хотя чего гадать, сейчас сам и расскажет, нужно только спросить правильно, максимально вежливо, но предварительно хорошо зафиксировать. Можете не верить, но доброе слово творит чудеса даже со злыми афганскими моджахедами.
Этого и фиксировать не нужно — застыл в испуге. Узнал нас? Неужели мы становимся настолько популярными личностями среди местного населения, что взрослые дяденьки писаются при одном взгляде? Великие и Ужасные Чертобой! Звучит! Но тут, правда, скорее всего последствия удара в живот.
Опускаюсь на корточки и пытаюсь заглянуть ему в глаза:
— Здравствуйте, доктор!
— А-а-а…
— Нет, дорогой мой, так не пойдет, вы не на приеме у логопеда.
— Что вы от меня хотите?
— Я? Помилуй боже, зачем мне чего-то от вас хотеть? Не примите за хвастовство, но у нас и так все есть. Ну, почти все, кроме счастья, денег и совести. А вот у этого парня, кстати, еще нет башни и тормозов. Не желаете убедиться лично?
— В каком смысле? — Надо же, очухался и пытается искать в словах второй смысл. Там и первого-то никогда не было.
— Да ни в каком. Мы просто сейчас немного поиграем в злого и доброго полицейских, повтыкаем иголочки под ноготочки, по пальчикам молоточком постукаем, а потом, когда вы расскажете что-нибудь хорошее, перережем глотку. Или предпочитаете сесть на кол?
— Вы… вы…
— Да, мы. И что?
— Вы не посмеете, я американский гражданин.
— Ох, батюшки, напасть-то какая! А она сейчас есть, та Америка? Да успокойтесь, доктор, ну что может быть прекраснее ранней смерти?
— Убьете?
— Как сказать… нас всех что-то убивает, не так ли? Кого-то водка и наркотики, кого-то дикие звери, кого-то болезни. Старость, заметьте, собирает самую обильную жатву. Помните, что советовал мессир Воланд буфетчику Сокову? Ах да, американские граждане не читают Булгакова. Впрочем, неважно. Советовал уйти из жизни в окружении друзей и хмельных красавиц, с чашей вина в руке. Не буду цитировать дословно, ибо сам не помню, но общую мысль вы уловили?
Судя по выражению лица, ни хрена он не улавливает. Но мне этого и не требуется:
— Пой, соловушка!
— Что, простите?
Андрей, копавшийся в трофейном чемоданчике, достал оттуда шприц с какой-то желтоватой жидкостью и с любопытством повертел в руках. Потом, ни слова не говоря, воткнул его доктору в бедро.
— Что вы делаете?
— Прививка, чо! Тут еще красненькие есть, не хотите попробовать?
Пленный побледнел:
— Не нужно, это экспериментальные образцы.
— Вот как, боишься сдохнуть? А вот эти люди — подопытные кролики?
— Они все равно не выживут.
— А лечить пробовали?
— Чем? Еще никому не удавалось остановить гангрену компрессами из подорожника! — Врач неожиданно всхлипнул и продолжил на грани истерики: — У меня нет ничего, понимаете? Вообще ничего! Как оперировать без анестезии? Из всех лекарств — три литра дрянного самогона в месяц.
— Сколько?
— Три, больше не дают. Но и он идет не на обезболивание, на настойки. Экспериментирую… да, на людях, и что? Они обречены изначально, а так есть надежда — вдруг чего-нибудь получится.
— Менгеле, бля… пополам с матерью Терезой.
— А пошли бы вы все в жопу! — неожиданно заявил американец. — Инквизиторы херовы, доморощенные. Вот этот болван воткнул мне шприц… А знаете, сколько стоят свежие слюнные железы зверя?
— Три патрона за одну башку дают, — пробурчал Андрей, обидевшийся на титул болвана. — Зимой чуть подороже.
На этот раз удивился пленный. Смотрел недоверчиво и, скорее всего, дожидался, когда мы рассмеемся удачной шутке. Не верит? Дело его.
— А ты вообще откуда здесь взялся, Айболит? И если американец, то почему по-русски говоришь? Шпион?
— Врач я. Косметолог. — Он ткнулся лицом в согнутые колени и добавил: — Бывший.

Паша Забелин попал в Павлово случайно. Ну, почти случайно. Международная организация «Врачи без виз» посылала своих представителей для участия в акциях протестов против строительства атомной электростанции в Навашино, и тут под руку подвернулся он — молодой, холостой, безработный, знающий язык. Другой, может быть, и отказался бы, но гражданину США в первом поколении не стоит спорить с серьезными людьми, тем более предлагающими не менее серьезные деньги.
Назначили волонтером? Ну что же, значит, так тому и быть. По совету опытных родственников обналичил чек, перетянул рулончик баксов аптекарской резинкой и поехал к медведям, пьющим водку из самовара под аккомпанемент расписанной под хохлому балалайки. Вот только билет оказался в один конец. Катастрофа застала Пашу здесь, в Павлове, куда приехал на выходные просто от скуки. И завертелось.
— Судьба! — Андрей сочувственно кивнул. — Кисмет! Мы вот тоже только за хлебушком решили сходить.
— Нашли?
— Хлеб-то? Конечно, нашли, куда деваться, а вот детей потеряли. Кстати, нам сказали, что их держат где-то в городе. Не видел?
Забелин задумчиво потер переносицу:
— Нет, мне про такое не рассказывают, рылом не вышел.
— Но хоть какие-то предположения есть? Где здесь тюрьма?
Грустная улыбка:
— Здесь.
— Не понял.
— А что понимать-то? Или ты думаешь, что этих людей сюда лечить принесли? Вот хрен с маслом… подыхать бросили.
— А смысл? Неужели невыгодно возвращать раненых в строй?
— Конкретно этих? Нет, невыгодно. Они официально считаются погибшими в том бою у пристани. Жертвы вашей кровожадности, так сказать.
— Но-но, не заговаривайся!
— Это правда. Городу нужен коварный, жестокий и беспощадный внешний враг, на которого можно сваливать любые случившиеся неприятности. Догадайтесь с первого раза, кого избрали на эту почетную должность?
От услышанного я немного обалдел. Ну да, и раньше меня называли за спиной разными нехорошими словами, но вот чтобы так, в качестве пугала? Суки драные, они еще и за это ответят! Вообще за все, насколько отвечалки хватит. Прямо сейчас и займемся.
— Кто у вас тут за главного?

ГЛАВА 15

Двумя часами ранее. 

— Низко пошел, видать, к дождю, — прокомментировал Санек. — Как ты думаешь, им не больно?
— Представления не имею. — Старшая сестра с размаху пнула очередного твареныша, пытающегося облизать сапоги. — Отгони их на фиг, или я за себя не отвечаю!
— Да ладно тебе. — Мальчишка старательно прятал злорадную усмешку. — Не мешай зверькам выражать почтительность к вышестоящему начальству.
— Начальству другое место лижут.
— Какое? — В глазах промелькнул нездоровый интерес. — Я им передам.
Лена недовольно поморщилась — за безопасность приходилось платить некоторыми неудобствами. Сейчас, например, две сотни мобилизованных Сашкой и Василием тваренышей изо всех сил пытались ей понравиться. А вот зачем… Эти придурки внушили зверям не только потребность безоговорочного подчинения, но и страх. Страх того, что недостаточно почтительный к самому главному командиру боец будет убит и немедленно съеден. Живьем.
— Вася, ну хоть ты скажи!
«Нельзя. У них должна быть цель».
— Лизать мои сапоги?
«Этого достаточно. Иначе — плохо. Придется потерпеть».
Еще один тяжелый вздох. Поскорее бы уж все закончилось, вернулись папа с Андреем… вот они пусть и командуют этой «дикой дивизией». У них и опыта побольше, и вообще… терпения тоже. Наверное. А еще у старшего брата сорок шестой размер сапог — ему облизывание нужнее.
— Кыш отсюда, сволочь! — Подбирающийся твареныш получил по морде. — Строиться!
Васька грозно рыкнул, переводя команду, и зверье бестолково заметалось, пытаясь изобразить что-то похожее на строй в две шеренги. Хорошо еще, что глубокий овраг, в котором они собрались, был закрыт от посторонних глаз — вот бы опозорились! Наконец более-менее выровнялись.
— Так, бойцы, слушайте задачу и не говорите, что не слышали! Она простая — идем к городу и берем «языка». «Язык» — это не то, чем чистят мою обувь. Если кому что непонятно, спрашивайте сейчас. Вася. Переведи.
Неровный строй заметно оживился, а правофланговый твареныш, одноглазый и корноухий, робко поднял правую переднюю лапу.
— Ну?
«Спрашивает, будут ли кормить», — пояснил Васька.
— Это обязательно?
«Если противника нельзя кушать, то боец должен идти в бой сытым».
— Почему заранее не предупредил?
«Я сам только что вспомнил. Раньше как-то не приходилось ставить такие гуманные задачи. Послать проглотов на фиг?»
— Наверное, не нужно. Лучше скажу им речь.
Девушка прокашлялась, нахмурила брови, придавая лицу суровое выражение, и подняла сжатый кулак:
— Солдаты! Тысячи веков смотрели когда-то на вас с вершин пирамид…
Звери в строю начали неуверенно переглядываться, а Васька прокомментировал:
«Чего ты несешь? Какие солдаты, какие пирамиды?»
«Заткнись! — ответила так же мысленно. — Должны же быть на вашей планете хоть самые завалящие пирамиды? И потом, как-то их надо называть, не ублюдками же?»
«Логично».
«Вот и не мешай!»
Лена перевела дыхание:
— Солдаты! Перед вами город, в котором полно всяческих вкусностей! Повторяю — вкусностей, а не людей. Их как раз есть нельзя! Жрите все, война должна сама себя кормить, но люди там абсолютно несъедобные. Это приказ! Нарушение будет караться по всей строгости революционных законов! Утоплю, как слепых котят! Шкуру с живых спущу и натяну на барабаны! Всем понятно?
По мере перевода строй становился все ровнее и ровнее, и если бы не падающие в обморок особо впечатлительные твареныши… Ну да, идеальный порядок, хоть сейчас на парад выпускай.
Санек одобрительно заметил:
— Хорошую речугу задвинула, Лен. Мощную. Сама придумала?
— Нет, блин, в журнале «Мурзилка» за восьмидесятый год подсмотрела. Книжки нужно правильные читать, деревня!
— Ага, почитаешь, как же… Их же папка почти все в печку бросает. Вот скажи, чем ему Корчмович с Темновым не понравились?
— Дурак ты, Саня, ей-богу. Чему может научить книга, если читатель чувствует себя гораздо умнее автора? Пожалуй, только завышенной самооценке умственных способностей. Нет, дорогой мой, папа в этом вопросе абсолютно прав.
— А сама Кирпичева читала! — не удержался младший брат от подколки.
— Молодая была и глупая.
Санька промолчал, но, скорее всего, остался при своем мнении. И на лице читалось непонимание — ну как же эта дылда может ругать такие клевые книжки? Наверное, завидует авторам.
«Товарищи командиры, — деликатно напомнил Васька. — Мы не слишком отвлеклись? Армия ждет дальнейших распоряжений».
— Точно, — согласилась Лена и отвесила брату подзатыльник. — И не говори больше под руку.
— А чего я-то? Вот их лупи! — Саня ткнул пальцем в сторону мгновенно напрягшихся тваренышей.
— Если заслужат — отлуплю! — Строй затаил дыхание. — Все, хватит болтать, всем отправляться в разведку!
— Всем-то зачем?
— Представления не имею! Но папа говорил, что разведка — это глаза и уши любой армии. Хочешь поспорить?

Через полчаса в низинке уютно потрескивал бездымный костерок, на очищенных от коры ивовых прутьях жарились чуть подсоленные подберезовики — война войной, а обед начальника по распорядку. То и дело прибегавшие с докладом звери завистливо косились на Ваську, раздували ноздри, пытаясь как можно глубже внюхаться в приятные запахи, но ни один еще не принес интересующие командиров новости. Одноглазый, правда, отличился — притащил метрового ужа. И теперь крутился поодаль, надеясь на поощрение.
— Слезай с дерева, змея уже уползла! — крикнул Санек, задрав голову.
— Я ее не боюсь! — ответила Лена, сидевшая на верхушке тонкой березы.
— Тогда спускайся побыстрее, а то подчиненные стали как-то странно посматривать. Как бы, того, не взбунтовались.
«Нет, — не согласился Васька. — Они, наоборот, еще больше уважать станут. Думают, что ты дубину потолще выбираешь».
— Зачем?
«Наказывать».
— Нет, я не про это. Думают зачем? Что, больше заняться нечем?
«А вот слезай и спрашивай».
— Змея точно уползла?
Василий, ковыряющий когтем в зубах, сыто рыгнул и подтвердил:
«Точнее не бывает. Она больше не вернется. Если только завтра выйдет».
Лена осторожно спустилась и тут же отпихнула ногой бросившегося с докладом твареныша:
— Кыш, проклятый!
— Погоди. — Санек остановил полет зверька. — Так какой, говоришь, там подземный ход? Что? Да ладно врать-то…
«Они врать не умеют — опция отключена, — пояснил Васька. — А подземный ход из города есть».
— И что мы с этого имеем?
Зверь-разведчик состроил умильную рожу и выдал яркую и четкую мысленную картинку — из дырки в земле один за другим выплывают молочные поросята на подносах, хорошо пропеченные, у каждого в пасти яблоко, а в боку — здоровенный нож. И все это укропчиком сверху… В овраге явственно потянуло ароматом жареного мяса.
— Фу, какая мерзость! — скривился Саня.
— Да ты что? — удивилась старшая сестра. — Поросята не мерзость!
— Это твой мозг перерабатывает в привычные образы, а я напрямую принимаю.
— И что там?
Брат с трудом сдержал тошноту и ответил коротко:
— Для нас это несъедобно.
— Вот же скотина! — И этот зверь отхватил заслуженное, улетев в бурьян. Картинка пропала. — Знаешь, нужно самим посмотреть, а не то эти озабоченные желудки такого натворят… Веди, Сусанин, нас скорее в бой!

Подземный ход существовал на самом деле и не являлся, как поначалу предполагала Лена, бредовым видением измученного голодом твареныша. Он, ход, разумеется, а не жертва голодомора, находился почти у самой стены и прятался от нескромных взглядов в густых кустах. От скромных, впрочем, тоже — если бы девушке не показали его издалека, то нипочем бы не разглядела. Замаскированный люк выглядел, как… да никак он не выглядел — на короткой жесткой траве не было абсолютно никаких следов. Видимо, не слишком часто здесь ходят, если примятые стебельки успевают подняться. Что же, придется подождать.
Запасливый Санек достал из сумки моток тонкого стального тросика в ПВХ изоляции, который еще вчера прихватил по случаю в разграбленном магазинчике по дороге сюда. Достал и, высунув язык от усердия, принялся делать петлю.
— Я как ковбой буду. В кино видел. В детстве, в очень раннем детстве.
Спорить с ним не стали — если чувствует себя умудренным жизнью взрослым мужчиной, значит, так тому и быть.
— Лассо, конечно, штука хорошая. — Лена в задумчивости смотрела на приготовления брата. — Только…
— Никаких только! У настоящего ниндзя случайностей не бывает.
— Ты еще и ниндзя?
— Ну дык… — Сашка шмыгнул носом, вспомнив про спрятанную когда-то на чердаке сгоревшего дома толстую стопку комиксов, и добавил: — Бывший.
Следом за тросом из бездонной сумки появился кожаный чехол с дротиками для дартса. Настоящими, сборными, с оскаленной кошачьей мордой на оперении.
— Вася, иди сюда.
«Я уже здесь».
— Ну-ка, поплюй на дротики.
«Зачем?»
— Будем пользоваться отравленным оружием. Мы же не подписывали Гаагскую конвенцию?
Василий мечтательно прищурил глаза и вздохнул:
«Да, не подписывали. Но я бы туда съездил. Голландцы — это вкусно!»
Дротики смачивали слюной долго и тщательно. Для пущего эффекта Санек даже сделал на иглах по несколько насечек тонким надфилем и все сокрушался, что нет нужного инструмента для настоящей обработки. А вот так, наспех, немного не то… художественная самодеятельность, одним словом.
— Плюй побольше. Или жалко?
«Не говори глупостей, Александр. Мне с некоторых пор для людей ничего не жалко».
Лена с большим интересом наблюдала за изготовлением неконвенционных боеприпасов:
— Ребята, а кураре не был бы надежнее?
— Чего б понимала… — проворчал Санек. — И откуда в тебе настолько кровожадные мысли? Кураре, он ведь убивает, между прочим. Тем более его у нас нет. Или просто решила похвалиться книжными знаниями?
— Сам не умничай.
— Я и не умничаю. Пленные нужны, а не покойники.
— Думаешь, что после допроса между этими понятиями будет хоть какая-то разница?
— Так это потом…

Пока Лена подбирала слова для достойного ответа, обстановка резко изменилась. Твареныши перестали бестолково метаться, путаться под ногами, лизать сапоги… попрятались.
«Идут! — Васька потянул носом. — Два человека. Чувствую».
— Приготовиться!
Саня только головой покачал. Хорошо Ленке командовать, прокукарекала, а там хоть не рассветай. Вот как тут приготовишься, если все зверье разбежалось черт знает куда? Ему что, самому трос тащить? Так ведь и надорваться можно в самом расцвете лет.
Увидев замешательство друга, в процесс вмешался Василий. Мощнейший ругательный посыл ударил по кустам так, что от неведомого излучения начали сворачиваться и облетать листья, а твареныши высыпали дружной гурьбой, с готовностью предлагая свои услуги по труду и обороне. Приказание было всего одно — ухватить зубами тросик и ждать условного сигнала.
— Замерли!
Парнишка затаил дыхание еще до команды — каким-то чувством, не то шестым, не то вообще двенадцатым, ощутил легкое дрожание земли под ногами, там, в глубине. Идут двое. У первого шаги уверенные, второй же будто крадется с опаской, ступает осторожно даже в подземном ходе. Обыкновенный трус или настолько опытный боец, что старается заранее все предусмотреть? А вот хрен ему в котомку!
Дернулся и приподнялся кусок дерна, до этого совершенно неотличимый в сплошном травяном ковре. Сдвинулся в сторону, открыв провал, и оттуда показался человек. Интересно, почему же они все здесь бородатые? На мыле и бритвах экономят? Тоже осторожничает, вылез только по пояс, огляделся внимательно вокруг, что-то сказал своему спутнику, еще остающемуся внизу. Ну чего же ты медлишь, зараза?
Ага, наконец-то вылезли и встали в полный рост, отряхивая колени. Они там что, на четвереньках пробирались? Наверное, так оно и есть, не зря же шум шагов показался странным, будто сороконожка ступает. А то, что приняли поначалу за решительный топот — случайные, но равномерные удары прикладов о стенки тесного подземного хода. Вооружены? Так это и славно — лишние трофеи на самом деле лишними никогда не бывают.
— Ближе… еще ближе… — Сашка еле слышно бормотал себе под нос и держал взглядом открытую шею первого гостя. — Ну поторопись же…
Но бородач не слышал, шел не спеша, как на утренней прогулке в каком-нибудь санатории. И на самом деле, куда ему торопиться? До времени, указанного в Книге Бытия, оставалось еще секунд сорок. Нехорошо подгонять судьбу. Тем более если сам собрался выполнить ее предначертание.
— Пошел в двадцатый сектор! — Дротик с желтым оперением воткнулся бородачу точно под кадык. — В яблочко!
«В хуяблочко! — возмутился Васька. — Второго давай».
Ликующий от удачного броска Санек спохватился:
— Да я его сейчас…
«Поздно!» — Зверь метнулся вперед, сбив с ног все еще стоящего с прижатой к шее ладонью человека.
Второй уже открывал рот для крика, когда перед лицом промелькнуло белое смазанное пятно. Промелькнуло и пропало, оставив внезапную боль и слабость, а крик, так и не начавшись, сменился хрипом и бульканьем разорванного горла.
«Внимательнее нужно быть. — Сашка вздрогнул, когда Василий неожиданно возник рядом. — И всегда бить замыкающего. Тактика, чо!»
— Ну вы, стратеги, блин, — вмешалась Лена. — Ошибки у каждого могут быть, лучше делом займитесь. Где там хваленое лассо?
— Угу, сделаем. — Петля взлетела в воздух и зацепила лежащее неподвижно тело за ногу. — Эй, придурки зубастые, тяните помаленьку!
Твареныши, вцепившиеся в трос, потихоньку начали пятиться, и добыча медленно поползла в сторону ожидающих в кустах ребят.
— Не торопитесь, щукины дети, пленного помнете! — руководил эвакуацией Санек.
— Ой! — Испуганный возглас старшей сестры привлек внимание, и он увидел…
Время почти остановилось. Нет, скорее замедлилось до такой степени, что кувыркающаяся граната показалась целой кометой, величаво приближающейся откуда-то из неведомых глубин космоса. Она летела, позволяя пересчитать при желании все кубики на осколочной рубашке. Вот только желаний не возникало. Нет, было одно — в сортир, и побыстрее.
— Бежи-и-и-м!!! — Командный голос Лены сам собой перешел в панический визг. Но дальше пошло такое, что Санек сделал в памяти закладку — записать и выучить наизусть. И ни в коем случае не повторять вслух. Это как с атомным оружием — оно есть, но никто не применяет. Но оно есть!
Что ни говорите, а правильное и вовремя сказанное крепкое слово не только ускоряет человеческую реакцию, но и открывает доселе скрытые внутренние резервы организма. И, как оказалось, не только у людей. Твареныши, простимулированные до степени сверхсуществ, рванули так, что… Что? В самом прямом смысле и рванули — свободно болтающаяся нога пленника попала между двумя близкорастущими березами, и звери, не долго думая, дернули посильнее. Трос оказался прочнее. А потом у человека застряла голова.

— Дебилы! Уроды! Кретины! — Лена прохаживалась перед строем повинно повесивших головы зверенышей, уныло уставившихся на очень большую и вкусную, на их взгляд, котлету. — И не облизывайтесь, гады! Труп закопать на глубину не меньше десяти метров! И чтобы ни одна скотина не смогла добраться!
«Зря ты так, — Василий нервно сглотнул голодную слюну и отвернулся. — Они же не специально».
— Не специально, говоришь? — Девушка опасно прищурилась, а рука поднялась для привычного подзатыльника. — Не делай назло, сделай на смех… так?
«У них, то есть у нас, чувство юмора отключено. Ва-а-п-ще-е!»
— И у тебя?
«Ну… там пароль несложный. Представляешь себе клавиатуру, набираешь мысленно „БУГАГА“ нерусскими буквами. И жмешь „ENTER“. И все».
— А по ушам?
«Это программой не предусмотрено. Ой! За что?»
— За шуточки. В следующий раз на хвост наступлю.
Васька повернул голову и с сомнением осмотрел свой куцый, сантиметров десять, хвостик:
«Не нужно этого делать. Вася — хороший. А эти болваны просто выполняли приказ. Кто первым крикнул „бежим“?»
— И правда, Лен, — подал голос младший брат. — Сама недавно говорила, что подчиненных унижать нельзя. Или у каждого правила должны быть исключения?
— Обычная политика двойных стандартов. Кто-то против?
— Я обеими руками за! А что такое двойные стандарты?
— Подрастешь — узнаешь.
— Ну вот, всегда так, — огорчился Саня. И тут же поспешил сорвать дурное настроение на испуганно сжавшихся зверьках. — Не, я не понял, свиньи… почему до сих пор не выкопана могила?
— Две, — подсказала Лена.
— Одну! — заупрямился брат. — Но двойной глубины! Время пошло, начали!
Твареныши оживились, но с места не сдвинулись.
— Это что такое? — Сашка нахмурился. — Прямое неподчинение приказу?
«Но ты же не задал параметры ямы, только глубину, — объяснил Васька. — А форма? Круглую, прямоугольную или вообще квадратную… И размеры еще».
— Бюрократы, блин. Когда удирали, ни одна сволочь направление не уточнила! Может, мне и чертеж изобразить в трех экземплярах?
Тот самый одноухий зверь, что недавно принес ужа, радостно закивал — неплохо, мол, иметь чертежик. Или, в крайнем случае, эскиз. Но, получив ногой по довольной морде, первым вгрызся в грунт.
— Молодец! — Парнишка показал землекопу большой палец. — Вот вернемся домой — назначу тебя самым главным шахтером. Кстати, о шахтерах, мы про подземный ход не забыли?
«Я помню, — кивнул Василий. — Но ты же всех добровольцев-первопроходцев работой занял».
— Подземный ход, подземный ход… не забыли… — передразнила Лена, с угрозой посматривая на младшего брата.
— А тебе их жалко? — Сашка загибал пальцы, подсчитывая вытаскиваемые из лаза посеченные осколками и обожженные трупы тваренышей. — Неделю назад из карабина больше перестреляла.
— Там чужие были. Это — свои.
Пальцев хватило — установленная неизвестно кем растяжка стоила жизни девятерым, а шедший десятым одноухий был только контужен ударной волной. Вот только Саня так и не понял переживаний старшей сестры; да, жалко, но не до такой же степени, что жалко-жалко-жалко! Стоит свистнуть, как еще несколько сотен прибежит на замену. Они все равно на морду одинаковые, не отличишь. Так что десятком больше, десятком меньше… какая разница? Или тут непостижимая женская логика? Вот и мама постоянно ахает и охает при виде чужих царапин, а ему, почти родному сыну, за сломанную руку в прошлом году обещала задницу крапивой напороть. Ладно зима была.
Василий, внимательно наблюдавший за другом, решил своим долгом пояснить:
«Знаешь, Александр… зря ты относишься к ним так… хм… клинически. Понимаешь, дело в том, как бы это поточнее… Вот взять меня — даже по цвету шкуры сразу видно, что отморозок отморозком. Не смейся, это означает полную заморозку обучающей программы и не менее полную самостоятельность в принятии решений. А вот у наших подчиненных такого нет. Исполняют приказы? Да, прекрасно… но во что им исполнение обходится? Может быть, заметил, что из первоначальных двух сотен осталось максимум полторы? Выбраковка».
— Дезертируют, что ли?
«Вроде того. — Васька выпустил когти и с преувеличенным вниманием принялся их рассматривать. — Регулярно, да».
— И не жалко? — наконец-то сообразил мальчишка.
«Такова жизнь. Тех, у кого не удается полностью подавить программу, приходится убирать. Понимаешь… звери созданы убивать. Убивать — тебя в том числе».
— Но я ими командую.
«Этими — да. Другими, пожалуй, тоже. Но спиной не поворачивайся».
— К тебе?
«К новым. К тем, что придут на смену».
— Но…
«Никаких но, Александр. Пока приучим, а мои возможности не безграничны… Обойдемся этими. А что гибнут… Идти на смерть — их обязанность. Умрут — значит, не повезло. Но давай не будем смотреть на погибших как на дерьмо. Да, они не достойны уважения, но хотя бы молчание — заслужили».
— Извини.
«Пустое. Забудь. Командуй».

Следующие пошли в подземный ход только через полчаса. Вот в темном отверстии лаза скрылся один, за ним второй, третий… Два десятка тваренышей, нет — зверей, скрылись из виду. И почти сразу же вздрогнула земля, а за городской стеной поднялся пыльный столб. Грохот мощного взрыва докатился с небольшим опозданием.

ГЛАВА 16

— Кто у вас за главного?
От вопроса старшего Чертобоя у Забелина по спине пробежал холодок, а ноги вдруг резко ослабли. Конечно же, Паша не верил байкам министра пропаганды из Временного правительства о жестокости вольных охотников, но голос спрашивающего навевал сомнения в этом. Поневоле вспомнишь слухи об ожерельях из засушенных ушей, о вспоротых животах кубинских креолок и миллионах изнасилованных немок… Правда, откуда взялись вторые и третьи, да еще в таких невероятных количествах, неизвестно, но все равно заставляет задуматься. Хотя, с другой стороны, представить на месте гипотетических жертв нынешние городские власти… мечта! Пока неосуществимая, но вдруг? Как там в русской поговорке — чем черт не шутит?
— Чего молчишь? — Новый вопрос застал врасплох.
— Извините, задумался. У вас есть карандаш? Я схему нарисую.
— Откуда? На словах поясни.
Паша пожал плечами и принялся чертить подвернувшейся под руку щепкой прямо на грязном полу. Насколько он понял, оба вольных охотника город не знали совершенно, и если были тут раньше, то не больше двух-трех раз, ограничиваясь посещением районной администрации.
— Вот смотрите, — показал на обозначенный квадратик. — Здание горсовета сгорело во время Катастрофы, вы ее Нашествием называете, газ там взорвался или кто-то под шумок решил документы уничтожить, не знаю и знать не хочу. А вот справа, если отсюда смотреть, трехподъездная пятиэтажка. Да, метров пятьсот наискосок через сквер. Узнаете сразу, там еще флаг с гербом вывесили — рука в железной перчатке на фоне крепостной стены.
— Символично, — хмыкнул младший охотник. — Охрана есть?
— На первом этаже квартируют остатки княжеской дружины. Ну, как остатки… после нового набора человек сто двадцать будет. Но на месте обычно половина, если не меньше. Остальные на стенах дежурят.
— А само правительство?
— Выше. Второй этаж занят кабинетами чиновников рангом помельче, сами министры на третьем. Ну а четвертый и пятый — их апартаменты.
— Патрули на улицах есть?
— Только на окраинах, в рабочих районах. Но вы пройдете спокойно, тут недалеко.
— Покажешь.
Забелин беспомощно захлопал глазами и через плечо оглянулся на раненых. Чертобой-старший перехватил взгляд:
— Ладно, оставайся, ты нужнее им.
— Я только…
— Не оправдывайся! Андрей, пошли.

Прижавшись ухом к двери, Паша обострившимся слухом разобрал последние фразы уходящих вольных охотников.
— Так и оставим за спиной? — Это младший.
— Глупо, согласен, — ответил ему старший. — А как еще?
— Ты прав, пап.
Все, ушли. Слава богу — ушли. Забелин с трудом перевел дыхание и вытер рукавом мокрый лоб — до последнего мгновения не верилось, что оставят в живых. А ведь жить-то как хочется! Хочется гораздо больше, чем вылечить этих проклятых раненых. Или так же. Но они мертвы наполовину, а ему… и не жил почти.
Где чемоданчик? Ага, вот он, так и остался открытым после допроса. Внутри пакет со шприцами. Обычные стеклянные, чудом сохранившиеся в медсанчасти автобусного завода. Одноразовые давным-давно закончились, и новых нет и не предвидится — отряды в рейдах на подобную мелочовку не обращают внимания, предпочитая захватывать более весомые трофеи. С кого сегодня начать? А ни с кого не успел начать — что-то грохнуло в подвале, да так, что звякнули стекла в окошках, и ощутимо тряхнуло пол под ногами. Паша захлопнул кейс и побежал вниз, прыгая через ступеньки.
Как же воняет паленой шерстью! И чем-то жареным… Круглая дверца, закрывавшая лаз, распахнута настежь и болтается на одной петле, толстый металл пробит в нескольких местах. Едкий дым. Кто это был? Неужели пользующиеся подземным ходом дружинники, возвращающиеся всегда пьяными и с большими канистрами, случайно подорвались на собственной гранате? Вряд ли, если здесь проходили Чертобой, то никаких дружинников нет и быть уже не может. Да и плевать, зато теперь никто не полезет.
Так, дверку на место… черт, не получается. Ой, и палец прищемил. Ладно, пусть так и висит.
Паша все же прикрыл дырку, притащив сломанное кресло, и отошел полюбоваться проделанной работой. Сойдет для сельской местности, да? А вот после этого можно вернуться и наконец-то заняться лечением. И если получится, то со временем можно будет купить лицензию, перейдя с полудохлых пациентов на вполне живых и платежеспособных. Опыт, тут главное — наработать опыт.
— Happy birthday to you! Herzlichen Gluckwunsh zum Geburtstag! — напевал он себе под нос, поднимаясь по лестнице. — Кому укольчики?
Добровольцев не нашлось. Или были, но не смогли произнести ни слова из-за съедающей изнутри боли. Все одинаковые — провалившиеся воспаленные глаза, заросшие многодневной щетиной худые лица, потрескавшиеся в кровь сухие губы, с которых срывается похожий на хрипы стон. Хоть и привык к этому зрелищу, хоть и подбадривал себя через силу искусственным натужным весельем, но руки дрожат, шприц выскальзывает из пальцев и падает на грязный матрас. Незадача… тратить драгоценный спирт… а если?..
— Ну я и дурак! — Паша хлопнул себя по лбу и решительно зашагал обратно в подвал.
На самом деле — если дружинники больше никогда не вернутся, то стоит обыскать весь дом, не боясь последующего наказания. Ну не могли же два здоровых мужика не сделать где-нибудь заначку? И если сделали, то, скорее всего, здесь. Хотя бы одну канистру! Да хоть бутылку! И можно будет прооперировать того… безногого. Иначе до завтра не дотянет. У самого в остатке граммов двести пятьдесят. Еще пол-литра — хватило бы.
— Ну куда же спрятали, сволочи? — Забелин простукивал стены, прислушиваясь к звукам ударов. — Здесь?
Нет, показалось. А вот тут? Тоже пусто. Что за странная трещина в полу?
— Черт! — Сломался ноготь. Ладно, вроде не женщина, маникюром форсить, да и не перед кем.
А если попробовать поддеть замаскированный люк скальпелем, привычно таскаемым в нагрудном кармане халата? Нет, не получилось — лезвие хрустнуло. Ну как же это открывается?
— Рычаг! Здесь должен быть рычаг! — Пашу охватил азарт. Тот самый, при котором процесс поисков становится важнее результата. — А вот эти провода не к нему идут?
Да вроде нет. Это, насколько Забелину помнилось, тревожная сигнализация. Приходившие дружинники, странно ухмыляясь, объясняли, что включать ее можно только в самом крайнем случае — нажмешь, мол, когда совсем пациенты перемрут и понадобится похоронная команда. А раньше ни-ни, даже думать не моги! Ну точно же, эврика! Это и есть кнопка, открывающая тайник! А вызов — не более чем благовидный предлог смыться из казармы и нажраться в собственное удовольствие. Поэтому и ухмылялись.
Будет сейчас уродам заначка… С накопившейся злостью Паша сильно ударил по кнопке. Взрыва, оставившего от дома груду дымящихся развалин, он уже не услышал.

— Ложись! — Каменная крошка, опередив мой крик, ударила сзади и бросила вперед, прямо мордой в асфальт. Культурный, мля… нет бы, как все нормальные люди, пойти по газону. — Андрей?
— Живой пока.
И это хорошо. Переворачиваюсь на спину — все вокруг, как туманом, заволокло поднятой взрывом пылью. Она уже скрипит на зубах, но оседать не собирается, так и висит, превращая все вокруг в размытые силуэты. Мать моя, да ведь рвануло там, откуда мы только что, буквально десять минут назад, вышли. Чего вообще случилось-то?
Этим же вопросом, как оказалось, озадачился не только я один — мимо, ломая кусты, пробежали местные вояки, не меньше десятка. Нет, хорошо, что по тротуару шли. А то бы как раз на нас наступили. А воевать в полуоглушенном состоянии с целым отделением — увольте. Очереди из автомата наплевать на немереную крутизну оппонента — поцелует, и к ебеням собачьим. В смысле, к гуриям, что в принципе одно и то же.
— Как здесь оживленно стало, — недовольно заметил сын, меняя дробь в двустволке на картечь. — Содомское столпотворение.
— Вавилонское, — поправляю.
— Ну да, а я как сказал?
— Неважно. Не шуми, а то нарвемся.
И на самом деле, шли себе потихонечку, никого не трогали, стараясь прошмыгнуть незамеченными, и вот на тебе… Нечто похожее наблюдал в детстве, когда засунул зажженный бенгальский огонь в здоровенное осиное гнездо. Вот и сейчас потревоженные взрывом дружинники мечутся бестолково, выискивая нарушителей спокойствия, а когда найдут — сожрут живьем. Во всяком случае, выражение лиц было именно такое. И откуда в людях столько кровожадности?
Ладно, выяснять не будем. Пусть бегают, если есть желание и потребность. А нам, наверное, стоит наведаться в «дом правительства», тем более, как понимаю, почти все бойцы оттуда стекаются к месту происшествия. Если чуть-чуть подождать, то и начальство прибудет. Ничего не попишешь, традиция у руководителей такая, почти карма — при любой катастрофе идти в народ и делать умные лица. Чаще всего не получается, но стараются почти искренне.
— Смотри, — толкает в бок Андрей.
Было бы чего смотреть — это они, легки на помине. И платочками от оседающей пыли прикрываются. Румяные, круглолицые, наполненные уверенностью и коньяками мирного времени… Пока четверо, остальные или до сих пор не слезли с секретарш, или заняты по самое не могу. Второе вероятнее — хуле те взрывы, когда пуля не расписана. Подождать немного опоздавших и придавить всю кодлу разом? Опасно. Если с нами что случится, то пацанам кранты, в живых не оставят.
У сына в глазах загорается знакомый огонек.
— Даже не думай, — предупреждаю его.
— О чем? — Тот делает вид, будто не понял.
— Вот ни о чем и не думай, нам с тобой увлекаться не с руки.
Скривился, но промолчал, дисциплину понимает. И потом, что ему лично сделали местные министры? Приказали похитить младших братьев? Насколько помню, это была идея покойного Михаила Сергеевича Негодина. Не отпускают мальчишек? Так вредить народу, слугами которого являются, прямая обязанность каждого чиновника. Ну, не обязанность, а состояние души… Есть ли разница?
Шучу, конечно. Руки сами просятся щелкнуть флажком на одиночные и подвести мушку точно под откормленные рыла. И чтобы мозги потом медленно сползали по противоположной стенке. Четыре выстрела, больше не нужно. Я попаду. Вот только смысл этого? Смысла не вижу — министры с грехом пополам, но держат город, не позволяя людям расслабиться и стать легкой добычей хищных тварей. Не будем забывать, что враг у нас общий, и каждый погибший человек склоняет чашу весов на сторону тварей. Хватит уже крови, нахлебались досыта!
Однако лежать на асфальте тоже хватит. Нас до сих пор не обнаружили исключительно в силу всеобщей суматохи и благодаря остаткам фонтана, заслонившим от взгляда со стороны. Пора!
— Идем кустами к заднему фасаду дома. Так попробуем через окошко влезть.
Андрей улыбнулся:
— Это бывшее женское общежитие. По всему первому этажу решетки стоят.
Надо же, и здесь побывать успел. Но когда?
— А ты что предлагаешь?
— Просто зайдем внутрь, и все. Или, для разнообразия, потащим туда раненого бойца, истекающего кровью, но всего из себя героического. Должен же быть медпункт в столь солидном заведении? Думаю, что сработает.
Тоже так думаю. И неважно, что в мое время заведениями называли организации несколько иного профиля… Значит, решено — не будем пробираться задворками, если можно как приличным людям заявиться через парадный вход. Из врожденного чувства скромности простим встречающей стороне отсутствие духового оркестра и длинноногих девушек с букетами цветов, чего уж там… пусть деньгами компенсируют. Кстати, а кто у нас будет раненым? Наверное, я. Но Андрей придерживает мою руку с индивидуальным пакетом:
— Бинты еще пригодятся. А давай станем контуженными?
Тоже хорошая идея, особенно в нашем глупейшем положении — чем нелепее действия, тем эффективнее. Захватываю пригоршню грязи, оставшейся в разбитой чаше фонтана от прошедших недавно дождей. И тщательно размазываю по лицу. Будем считать, что меня взрывом обожгло, оглушило и испачкало, ударило по голове кирпичом и бороду заодно сбрило, да… Ладно, авось на ее отсутствие обратят внимание в последнюю очередь.
Сын пачкаться не стал, только обмотал руку с пистолетом запасной портянкой.
— Зря.
— Почему?
— У тебя всего один выстрел, потом заклинит.
— Знаю, но это последний патрон и остался. Дефицит, мать его!
Ну да, кто же думал, что такая мелочь станет предметом первой необходимости? И если с боеприпасами к ружьям и автоматам как-то выкручивались, порой проворачивая гешефты с Шумиловской дивизией, то к «ПМ» обычно одного магазина хватало на год — не нужны были. Максимум — обнаглевшую стаю воробьев с поля спугнуть.
— Попробуем вообще без стрельбы обойтись. — Я изобразил на роже запредельное страдание и повис у Андрея на плече. — Как, не тяжело?
— Если будешь хоть немного ногами перебирать, дотащу.
— Должно выглядеть правдоподобно.
— Ну да, ну да…
И что смешного? Согласен, наш вид скорее вызовет у противника недоумение, чем введет в заблуждение, но сомневаюсь в наличии там хоть одного Станиславского с его знаменитым «не верю!». Действуем по-суворовски: удивить — значит, победить! Ну а потом «пуля — дура, штык — молодец». Разберемся, чо! Когда-то за речкой приходилось принимать участие в мероприятиях с еще более неясными перспективами. Ничего, выжил, даже вспоминаю с некоторой ностальгией, несмотря на дырявую шкуру и ноющую к каждой перемене погоды ногу.
К «дому правительства» идем медленно, я несколько раз падал по дороге, а Андрей даже не делал попыток удержать. Правдоподобие заботит? Припомню как-нибудь… не сейчас. Сейчас за нашим приближением настороженно следит ствол крупнокалиберного пулемета, высовывающийся из заложенного мешками с песком окошка. Придурки, они же сами себе весь обзор перекрыли! Будь моя воля, оборудовал бы огневую точку на козырьке среднего подъезда, поддержав расчет ДШК парой снайперов. Вот только кто бы дал тут покомандовать?
— На втором этаже слева оптика бликует, — предупредил сын.
Вот это плохо, если не сказать покрепче. Пыль почти совсем осела, и нас не только держат на прицеле, но и могут разглядеть незнакомые физиономии. Будем надеяться на лучшее, на грязевую маскировку и общую растерянность.
Но ситуация разрешилась благополучно сама собой.
— Эй, калеки! — В голосе со второго этажа слышалась насмешка. — Новобранцы, что ли? Из чьего десятка?
— Да там как бабахнуло! — Андрей замахал руками, из-за чего мне пришлось упасть на грязный асфальт. — И все вдребезги! А мы как вылетим! А от командира только сапоги! Голова по земле скачет и улыбается! Представляете, тело оторвано, а она скачет и улыбается! А потом язык высунула!
Он говорил громко, сбивчиво и отрывисто, показывая испуг и шок от произошедшего. Кажется, получилось — снайпер высунулся из окошка по пояс и жизнерадостно заржал:
— Чего там ему оторвало?
— Все оторвало! Рука — хрясь! Нога — хрясь! Только сапоги стоят совершенно невредимые! Хромовые! — Ну зачем же так безбожно перевирать Булгакова? Коровьев, насколько помню, Поплавскому про сапоги вообще не упоминал.
— Ладно, вояка, затаскивай своего друга сюда, — решил дружинник. — Йодом помажем.
Андрей мелко-мелко закивал и ухватил меня за воротник. Я вскрикнул, будто бы от боли, и обмяк. Будем считать, что потерял сознание, зато руки останутся свободными.
— Ну, долго вы возиться будете?
— Совсем спекся, — пояснил сын и предъявил замотанную в портянку конечность. — Сам не дотащу.
— Желторотики хреновы, — почти беззлобно выругался снайпер и, перегнувшись через подоконник, заорал вниз: — Да помогите кто-нибудь этим болванам!
Буквально через полминуты хлопнула подъездная дверь, и послышались торопливые шаги нескольких человек. Кто-то сразу же сдернул с моего плеча двустволку, но забрать не получилось — стиснувшие автомат руки не пускали ремень.
— Судорогами скрючило, — пояснил со знанием дела незнакомый голос. — В прошлом году было похожее — у Гришки Смирнова твари уже кишки выедают, а он все на гранате пальцы разжать не может. Так и похоронили с «лимонкой».
Я приоткрыл глаза, пробормотал нечто матерное и вновь их закрыл.
— Что он говорит?
— Просит не хоронить заживо, — перевел Андрей. — Погодите, на спину не переворачивайте, там, наверное, позвоночник поврежден.
— Плохо, — разочарованно протянул все тот же незнакомец. — Наши коновалы такое не лечат.
Пристрелят ведь из милосердия, промелькнула мысль, и сразу появилось желание встать на ноги. Что и попытался осуществить.
— Лежи уж. — Добровольный помощник заметил движение и слегка придержал за плечо. — Эй, мужики, снимите дверь с петель, на ней понесем.
— Тебе надо, ты и снимай! — Это опять снайпер. — Я что, в одиночку корячиться буду?
— А остальные где?
— Опомнился! — В голосе снисходительность. — Проспал все на свете, Петрович?
— Так после ночного дежурства…
— Понятно. — И новый крик вниз: — Эй, минетчики, помогите Петровичу!
— Мы пулеметчики! — обиженно отозвались с первого этажа.
— Не вижу разницы! Давайте тащите дверь!

Красотища-то какая! Меня осторожно и очень аккуратно приподняли, переложили на импровизированные носилки и потащили. Честное слово, гораздо лучше и удобнее стандартных санитарных, привязанных в несущейся по каменистой горной дороге армейской «таблетке».
— Не разворачивайте ногами вперед, ироды! — покрикивает Петрович. Судя по всему, он пользуется здесь немалым уважением, если не по должности, то по возрасту, во всяком случае. — Угол придерживайте!
Дверное полотно чуть наклоняется, чтобы удобнее было пройти в подъезд, потом слышится шарканье ног по ступенькам и поворачивает налево. Все правильно, я так и надеялся, что из-за узких лестниц хрущевки на второй этаж не понесут. А куда? Ясное дело, к пулеметчикам, лишний раз не напрягаясь. За спиной голос спустившегося сверху снайпера:
— Давайте его на диван.
Команду отдать просто, выполнить ее несколько сложнее — узкая прихожая трехкомнатной квартиры, да еще заставленная мебелью, не способствует. Вообще ничему не способствует, не только переноске человека в лежачем положении. Андрей остался справа сзади, но пока молчит. Ладно, и я тогда потерплю немного. Разве что застонать жалобно? Это можно — заодно будет хороший повод открыть глаза и осмотреться.
— Потерпи, браток. — У одного из передних носильщиков лицо аж побагровело от натуги, но во взгляде сочувствие. Хреново, лучше бы было злорадство по отношению к неудачнику. — Сейчас переложим, а там и сестричка подойдет.
М-да… хорошие вы ребята, только не повезло оказаться в ненужном месте в ненужное время. Если что, короткой очередью срежу обоих, а Андрей займется теми, кто пыхтит сзади. Сколько их там, четверо-пятеро? Жду условного знака.
— Поддержите голову! — беспокоится Петрович. — Еще чуток!
Сильный хлопок ладонью по сапогу застает врасплох не только меня — невольные санитары в удивлении раскрыли рты и выпустили из рук дверь, на которой лежу. Она падает так, что лязгнули зубы и от соприкосновения морды с твердой поверхностью перед глазами вспыхивают звезды. Да что же не везет-то как? Ну ничего, вот прямо сейчас и отыграюсь на обидчиках! Получи, гад… Кто следующий?
Стрелять не стал — не то чтобы пожалел, а так… Но автоматный ствол ткнулся левому носильщику в промежность настолько качественно, что даже померещился хруст скорлупы. Если она там была… Обратным движением бью в голень второго, и тут кто-то наваливается сзади, обхватив за шею руками, только не душит, а хрипит в ухо и слюнявит щеку. Пошел прочь, пра-а-а-тивный! Удар затылком в лицо, не мое, естественно… Полегчало.
И тишина.
— Хватай мешки, вокзал поехал!
Как есть, на четвереньках, оборачиваюсь на веселый голос Андрея. Зря — тут же прилетает по башке от левого, ударенного по яйцам. Бьет табуреткой, на мое счастье — с поролоновой сидушкой. Все мысли из многострадальной головы проваливаются куда-то в желудок, остается только одна — убью суку! Нет, не успел — противник падает на спину и тщетно пытается ухватить глоток воздуха посиневшими губами. Кто его? И чем? Рассуждать некогда, второй носильщик тянет руку к валяющемуся на диване ружью. Стоять, бараны!

— Ну ты как, пап? — Андрей протягивает охлаждающий пакет из найденной здесь же автомобильной аптечки. — Живой?
Хороший вопрос, только определенного ответа дать пока не могу. И надо было дураку так подставиться, а? Старею, наверное. Все, решено — закончится эта эпопея, пора уходить на покой. Буду разводить пчел с козами, ухаживать за садом, в огородике копаться… по бабам еще можно ходить, там голова не главное. Отращу бородищу до пупа, а то и ниже, чтоб за ремень заправлять, и объявлю себя духовным отцом всего Павловского района. Если покажется мало, то и Богородского. Нам, духовным отцам, простор надобен.
Резкий запах нашатыря прогоняет минутное наваждение. Надо же, так табуреткой нахлобучило, что всякая хрень в голову лезет!
— Спасибо, Андрюш…
— Да не за что. Свои люди, сочтемся.
С большим трудом сосредотачиваюсь и осматриваюсь — трупов нет. Во всяком случае, те, что на виду, на них не похожи. Иначе зачем заматывать им рот скотчем и привязывать к батарее? Но по неровному полу из прихожей в комнату натекла большая темная лужа. Андрей пожал плечами:
— Снайпера пришлось… того. Так получилось.
Остальные живы. Самый старший (так вот ты какой, Петрович!) сидит на корточках у подоконника, руки стянуты за спиной, и петля от них наброшена на шею. Попробует дернуться — сам себя и задушит. Правильно, он единственный, кто может представлять опасность. Другие, как уже говорил, бараны. Здоровенные, сильные, но бараны, умеющие нажимать на спусковой крючок. У одного нос похож на баклажан. Не длиной, цветом. Не его ли я немного подрихтовал затылком? Ну извини, кто же просил падать на человека при таких нервных обстоятельствах? Да-да, все болезни от них, от нервов проклятых.
— Не развяжутся?
— Обижаешь, — ответил Андрей. — Фирма веников не вяжет.
Разговаривать некогда, все потом. В первую очередь — найти детей, причем живыми и невредимыми. Кажется, пленные это поняли и немного расслабились. Чувствуют, сволочи, что после встречи с сыновьями стану мягким и добрым, даже муху не смогу обидеть. Надейтесь! Надежда, она того… умирает последней. Никто не торопится? Если да, то могу организовать вне очереди.
Петрович смотрит внимательно. Мысли читает? Прищурился, будто хочет что-то сказать. Может, и хочет, но кто же разрешит?

ГЛАВА 17

Первый этаж пустой — железные двери крайних подъездов заварены намертво, а из среднего туда прорублены в стенах проходы, что позволяет осмотреть все быстро и без излишней беготни. В квартирах, приспособленных под казармы, тишина, только густой дух несвежих портянок въелся, кажется, даже в штукатурку, и бодрит не хуже нашатырного спирта. Во всяком случае, двигаемся в приличном темпе, затрачивая на каждую комнату не больше пяти-семи секунд. Иногда задерживаемся подобрать заинтересовавшие трофеи, отчего стали похожими на двух навьюченных поклажей ослов. Хотя понять нас смог бы любой — когда еще встретишь наградной «маузер» в приличном состоянии? Пусть он без патронов, зато с орденом Красного Знамени. Положу дома на почетную полочку — такое оружие достойно лучшей участи, чем валяться в этом гадюшнике.
По лестнице почти крадемся, хотя и твердо уверены в отсутствии кого-либо на втором этаже. Но лучше, если уверенность будет на двести процентов, так оно как-то надежнее. Поднялись — спокойно все, только многочисленные комнаты с распахнутыми в спешке дверями.
— Андрей, ты же говорил, будто тут женская общага была?
— Ну да, так и есть, а что?
— Почему тогда в хрущевке?
— Не знаю. А тебе не все ли равно?
— Заблудимся на хер. Понастроили лабиринтов, Фидии доморощенные.
— А мне нравится, уютненько так… Вот здесь, кстати, жила знаменитая на весь район Инга Градова.
— Да? И чем же знаменита?
— Журналистка «Павловского пентхауза».
— Ну-у-у…
— И по совместительству — классная минетчица. Ее все знали.
— Я не знал, — уточняю на всякий случай.
— И я тоже. — Андрей со слишком подозрительной поспешностью отвел подозрения, чтобы поверить в его искренность.
— Ладно, Вергилий, веди.
— Не Сусанин?
— У того опыта меньше. И результат, как бы сказать…
— Так мы результат улучшим.
Кабинеты тоже пустые, все обитатели убежали к месту взрыва — нечто подобное было в Арзамасе, когда на станции грохнули вагоны со взрывчаткой. Сколько у нас времени еще будет? Час, а то и чуть больше, — наверняка. Пока осмотрятся, потом начнут разбираться, искать виновных, делать выводы, трындеть по теме и сверх нее… следом наступит очередь кого-нибудь из власть предержащих толкнуть речь. Без речи в любое время и в любую эпоху никуда — святое. Аплодисменты займут минут десять. Хорошо, успеваем.

На третьем этаже сюрприз — из ближайшего кабинета с визгом и хохотом выскакивает девица не первой молодости, одетая только в кружевные чулки с поясом, да на голове что-то, отдаленно напоминающее милицейскую фуражку. Росточка невысокого, поэтому, столкнувшись с почти двухметровым Андреем, упирается впечатляющим бюстом ему в живот. Или, как показалось, немного ниже. Тут же отпрыгнула назад, заорав во всю мочь:
— Игорь Палыч!!!!
— Мусенька, ну чего ты там напугалась? — проворковал голосок из-за приоткрытой двери, и в коридор выкатился колобок. Знаете, классический такой папик — маленький, толстенький, лысенький… Штанов нет, а не то бы брюшко точно свисало через ремень в арбузной болезни, когда живот растет, но хвостик вянет. Зато есть белоснежная рубашка, широкий галстук, поддерживаемый старомодной заколкой с нехилым камешком, и белые же, но грязные носки с выглядывающими из дырок большими пальцами. Ногти на ногах подстригать нужно, дядя, если уж обгрызть не дотягиваешься!
Сын подвинул девицу в сторону и шагнул к пожилому ловеласу:
— Беременный? — Вопрос сопровождался сильным хлопком по выступающему пузу.
Вот это зря — у мужика нервы и так на пределе (обнаружить в придачу к пышной попке собственной секретарши еще и двух перемазанных как черти мордоворотов), а тут… Раздался звук, похожий на треск рвущейся материи, и находиться рядом стало мучительно и невыносимо. Андрея запах не остановил, хотя лицо скривилось в брезгливой гримасе, из-за свежих шрамов превратившись в маску страшного языческого божества. С тихим шелестом пошла шашка из ножен… угрожающе звякнула, влетев обратно.
Колобок собрал остатки самообладания:
— Вы кто и по какому праву? — Даже попытался расправить грудь, что вместе с вынужденно широко расставленными ногами смотрелось несколько комично. — Почему…
Закончить вопрос не успел — грязный сапог влетел в живот, вмяв его почти до позвоночника, а толстяка отшвырнуло обратно в кабинет.
— Убива… — Секретарша захлебнулась на полуслове, получив легкий тычок в солнечное сплетение, и упала на колени.
— Заткнись, — обернувшись в двери, посоветовал Андрей. — Я женщин не бью, но покалечить могу запросто.
Прошел дальше и с силой наступил колобку на горло:
— Дети где?
— Т… т… там… — Слабое движение подбородком куда-то вверх.
— Если обманул — вернусь и убью! Понял?
— П… п… понял.
Хорошо быть таким сообразительным. Вот я — тупой! Поэтому, опустившись на одно колено, перехватываю толстяку глотку. Теперь нож вытереть об рубашку и обратно за голенище… порядок.
— Зачем? — Андрей с недоумением смотрит на тело, все еще не верящее в случившееся, царапающее пол и не отпускающее утекающую жизнь.
— Лучше сейчас, в горячке боя.
— У нас бой?
— Разумеется. Разве не заметил?
— Но почему?
Вроде бы простой вопрос, а ответить сложно. И долго объяснять, что потом появится неисчислимое множество таких вот толстячков, требующих свой кусок пирога, потому что именно они больше всех боролись с проклятой тиранией и, соответственно, больше всех пострадали. Не лучше ли немного проредить «борцов» заранее? Тем более — пирога не будет. От пирогов харя трескается!
— Да не понравился он мне, вот и все.
Сын привычно пожал плечами, принимая объяснение, и, улыбнувшись, напомнил полузабытую песенку из мирного времени:

Хама может обуздать
Только сила грубая.
Или пуля. Но нельзя,
С детства заучил:
Гуманизьм… туда-сюда…
Человеколюбие…
Но человек бы восемь
Я бы лично замочил.

— Ага, примерно так.
— Да я что, разве возражаю?

На всякий случай проверили остальные кабинеты — пустота, близкая к абсолютной. Заметно, что люди привыкли к дисциплине, но, скорее всего, даже краешком глаза не видели обычный армейский устав. Любой из них. Иначе не побросали бы здесь все и не сбежали организованной толпой глазеть на невиданное зрелище. Нехорошо получилось — вот ладно мы зашли, а если какие проходимцы с преступными намерениями? Вот так серебряные ложки и пропадают.
В коридоре Андрей потрогал свернувшуюся в позе эмбриона голую девицу. Сначала ногой, потом, не заметив должного эффекта, ущипнул за оттопыренную задницу. Примерно так же лошади кусаются. Может, чуть послабже, но они-то в кузнице молотобойцами не работают.
— Эй, подруга, просыпайся, новые клиенты пришли!
Секретарша сжалась еще сильнее, ожидая в лучшем случае двойного изнасилования, а в худшем — нож под ребро. Да, даже жалко разочаровывать… Вмешиваюсь:
— Муся, неприлично молчать, когда с тобой старшие разговаривают! — Комплимент, хотя и сомнительный — не намного она помладше меня будет.
— Марина я. — Девица открыла глаза и всхлипнула, пряча лицо в ладонях. — Это Игорь Палыч зовет… звал.
Бля-я-я… только не хватало для полного счастья женских слез. Сейчас окажется, что эта матрешка втрескалась в начальника, а я, негодяй, разрушил идиллию. Но плачет зря — почему-то считается, будто мужчины от плача теряются и становятся управляемыми, хоть веревки вей. У меня с точностью до наоборот — возникает желание заткнуть фонтан, лучше всего — ударом кулака. Ни разу, правда, не употреблял столь радикальных методов, удавалось сдержаться, но всегда готов научиться чему-нибудь новому. Натура любознательная…
— Хватит причитать! — прикрикиваю строго. — Не свет клином сошелся на твоем Игорь Палыче, найдешь мужа помоложе.
Успокаиваю, а сам не верю в подобное при нынешнем тотальном дефиците молодых и одновременно холостых мужчин. Но ответ Марины обескураживает:
— У меня их два, — и тут же уточняет: — Только первый не здесь живет, а на том берегу Оки. А приезжает редко.
— Ну ты, нимфоманка. — Андрей приносит из кабинета пиджак и бросает девице. — Прелести немного прикрой и показывай!
— Что? — удивляется она и сразу неизвестно отчего краснеет.
— Дура, детей показывай, а не то, о чем подумала. Это как раз хорошо видно.
— А чьих?
Кажется, покойный Игорь Палыч подбирал сотрудниц отнюдь не по интеллектуальным данным.
— Твоих, блин!
— Мои дома с бабушкой сидят.
Андрей потихоньку начал закипать. То ли Марина почувствовала это по выражению его лица, то ли по виду нацеленной точно в лоб двустволки… сообразила:
— Ах, ваши? Так они на пятом этаже. Представляете, еще вчера были на втором, но самый младший выпрыгнул из окна и убежал. Шустрый такой парнишка, не смогли догнать.
Час от часу не легче. Теперь что, придется Мишку по всему городу разыскивать? Это небезопасно, и в первую очередь — для самого города. Не буду наговаривать на сына, но его даже в угол нельзя ставить больше чем на пятнадцать минут — на шестнадцатой возможны диверсии и теракты против этого самого угла. Упрямый как осел — весь в меня, хотя и приемный.
— Веди к остальным.
— Прямо так? Дайте одеться.
— Некогда наряжаться, шевели булками.
— Ах, вы такой грубый! — Вот те на, девица ожила, осмелела и пытается строить глазки. — Ай!
Шлепок прикладом по мягкому месту придает нужное ускорение. Ну вот, давно бы так! И это… черт побери, как она умудряется идти так, что задница постоянно маячит перед глазами? Вроде и пиджак длинный, ниже колен опускается, а вот, поди ж ты! Впрочем, делает скорее по привычке, чем из какого-либо умысла — нас, циничных и зажравшихся волков, старой бараниной не соблазнить. Особенно такой, лежалой и очень сильно бывшей в употреблении. Чай, не голодный год, можно погурманствовать. И сына учу не гнаться за количеством, в первую очередь обращая внимание на качество. Второй свежести не бывает, я помню.
Четвертый этаж, там, где располагаются апартаменты членов Временного правительства. Роскошен. Сколько прошло времени, как грохнули Негодина? Чуть больше недели. А успели обосноваться капитально, с должным размахом и великолепием. А уют и вкус… так они к положенным по должности привилегиям не относятся. Но воняет и здесь. Сознательно копируют средневековый быт просвещенной Европы даже в запахах, или все дело в отсутствии канализации? Свиньи, неужели нельзя ночной горшок переставить из-под кровати в дальний угол и закрыть крышкой? Не понимаю. Азия-с… Скифы мы, с круглыми и добрыми глазами, куды уж нам понять.
Что интересно — везде множество пустых бутылок. Стоят на столах и под столами, грудами свалены в укромных закутках, выстроены ровными шеренгами на подоконниках, перекатываются под ногами посреди комнат. С чего такой праздник души и печени? Наверное, это традиции всех временных — успеть выжрать все спиртное и перещупать всех доступных баб, пока не заявились матросы с пулеметными лентами через грудь. Не меня же боятся? Бываю злым, да! Но не до такой степени, чтобы наводить ужас, подавляемый старыми коньяками в неимоверных количествах. А в городе, между прочим, полусухой закон с тайными самогонными фабриками. Эти же… страшно далеки они от народа.
По пути Марина дает пояснения. Забавная здесь картинка получается — трехкомнатные квартиры занимают министры сельского хозяйства, внутренних дел и присоединенных территорий (в одном лице) и Главный Государственный Казначей. Все с большой буквы — так на дверной табличке. Министр контроля над потреблением (чего, интересно?) и уполномоченный по защите прав человека тоже проживают в трешках, но проходных из-за пробитых в стенах проемов. Остальные, те, что без портфелей, скромно ютятся в двух- и однокомнатных.
— А где министр образования? — интересуется Андрей.
— Его у нас нет.
— Это плохо.
Подозреваю, что у сына в голове уже крутится коварный план уменьшения поголовья учителей в Дуброво. Нетушки, там хоть и интеллигент на интеллигенте, но не разрешу переселения, даже в самых благих целях. Пусть родная деревня останется центром, культурной столицей, так сказать, а на сторону нужно отправлять молодое поколение, у которого отсутствует комплекс неполноценности школьного преподавателя.
Мысли бегут дальше, становясь все масштабнее и масштабнее, но здравый смысл давит их безжалостно и быстро. Какие, к чертям собачьим, школы, если Павлово останется самостоятельным… э-э-э… государством? Ежели нет… Да на фига такой геморрой? Он даже моей хозяйственной жабе никуда не сдался. Со своими бы проблемами управиться — вон вегетарианцы до сих пор косо смотрят и что-то бормочут за спиной, не могут простить почти насильно скормленных им «зайчиков». При случае — продадут, не задумываясь, просто до сих пор никто не предложил подходящую цену.
Ладно, забудем об этом. Меня другое удивляет — в министерских апартаментах нет оружия. То есть вообще никакого, даже декоративных жестяных сабель на стенах. Икебану на специальной подставке встретили, а что-то огнестрельное и колюще-режущее отсутствует. Странно… боятся покушений? Так история знает случаи вполне успешного использования любых подручных предметов. Табакерок, например. Педерасты, мать их… в смысле — пацифисты.
— Это что за изыски архитектуры? — Андрей строго посмотрел на Марину.
Та хлопала глазами, как будто в первый раз увидела решетку из толстой арматуры, перегораживающую вход на последний этаж. — И ключей, конечно, у тебя с собой нет?
Девица отрицательно развела руками, отчего распахнулся незастегнутый пиджак.
— Ну да, вижу, их и положить-то некуда. А где могут быть?
Три висячих замка, один больше другого, внушали уважение весом и размерами. Такие подручными средствами не возьмешь, только взрывать, или, как вариант, бежать домой за ножовкой по металлу.
— Связка обычно у министра внутренних дел в кармане была.
— Ага, сейчас все бросим и пойдем его искать. Должен быть еще комплект — поесть-то детям кто-нибудь приносил?
По мгновенно сжавшейся Марине стало понятно — нет, не приносили. Ну что же, у моего нежелания брать пленных появилась вполне уважительная причина. Похоже, сын испытывает те же самые чувства — зубы стиснуты, и медленно выдыхаемый сквозь них воздух напоминает шипение рассерженной змеи.
— С-с-суки… — Пинает прутья так, что лязг раздается на весь подъезд. — Ш-ш-шкуры сниму…
Лицо нашей проводницы становится бледнее стены, к которой она прислонилась. Потом, о чем-то вспомнив, робко предлагает:
— Давайте я поищу.
— Где?
— Там, внизу.
— Иди, только быстро.
— Да мигом…
Убежала, смешно шлепая по ступенькам ногами сорок третьего размера. Можно чуть успокоиться, присесть, перевести дух. Откинулся на решетку, закрыл глаза и собрался было сладко потянуться и зевнуть, но неожиданная мысль заставила застыть:
— Андрюш, я похож на осла?
— Внешне?
— Нет, умственно.
— Вроде не очень, а что?
— Эта чучундра пленных развяжет!
Немая сцена, достойная пера Николая Васильевича Гоголя. Сейчас бы закрыть занавес, но, к сожалению, это не театр, а у выхода вместо поклонников с цветами ожидает ОН — большой, толстый, откормленный неудачниками песец. Не звали, но пришел.
— Отобьемся! — Сын мгновенно подхватывается и бросается вниз.
— Конечно! — соглашаюсь я и заканчиваю фразу двумя пролетами ниже. — А потом прилетит дед Мазай в голубом вертолете и высадит на крышу кавалерию из-за холмов. И нас захватит обратным рейсом.
Первый этаж встречает сквозняками, вонью портянок и пулеметной очередью. Здравствуйте! Кажется, приветствие произнес вслух. Да что там произнес — проорал так, что заглушил Марину, при виде нас завизжавшую не хуже Витаса в китайском мультике. Правда, и не лучше.
У Петровича реакция немного другая — коротко кивает, не изображая при этом радость от встречи, и продолжает садить из ДШКМ во что-то на площади перед домом. Кажется, что азарт пулеметчика передался самому пулемету — еще немного, и он заржет, как конь, и бросится в атаку, высекая искры концами треноги. По возвращающимся своим херачит, что ли? Нет, скорее поверю в Новодворскую, вступающую в комсомол, чем в такую быструю смену убеждений. Чай, не Гражданская война, где в течение недели можно было помахать шашкой и за красных, и за белых, и за зеленых. Что, не верите в последних? Зря — между прочим, тогдашние зеленые не чета нынешним пидорам.
— Кто разрешил развязывать? — Шлепком ладони по заднице Андрей отогнал Марину, пытавшуюся перерезать скотч на руках очередного пленника осколком разбитой бутылки. — Прибью заразу!
Феерическая картина — грохот выстрелов, звон гильз на полу, злой детина, мечущий молнии из глаз… и голозадая валькирия, летящая из одного угла комнаты в другой. Хоть пиши полотно маслом — «Перун, заглянувший на огонек в Асгард», жаль не умею. Так, а кто будет в роли злокозненного Локи? Блямс… это осыпалось стекло в соседнем окошке. Вот и доброволец явился, только на Джима Кэрри не очень-то похож — в решетку вцепился крупный твареныш и пробует на зуб толстые прутья. Откуда звери в городе?
Бабах! Руки действуют независимо от головы, забитой ненужными мыслями, и незваного гостя выстрелом в упор разрывает пополам. Забавно, нижняя часть улетает, а верхняя так и остается висеть. И на что надеялся своей безумной атакой? Внутрь все равно не попасть, а мы в этой крепости сможем отбиваться бесконечно долго, во всяком случае боеприпасов хватит на неделю. Смерть от голода тоже не грозит, не в первый раз питаться шашлыками из зверьков. Невкусно, но питательно.
Петрович что-то кричит, повернув голову, но не слышу. Да пошел он на фиг. Мне больше делать нечего, как языком трепать… перебьется. Лучше выберу место для стрельбы, растолкав привязанных под подоконником местных бойцов. А ничего так, и коробку с патронами есть где поставить. Удобно. Когда-то приходилось жить в квартирах такой планировки — окна узкие, сантиметров шестьдесят, зато в каждой комнате их по две штуки. Чем не бойницы? Первое до половины заложено мешками с песком, только пулеметный ствол с набалдашником компенсатора поверху торчит, у меня обзор хороший. Вид, правда, не очень…
Угу, мало кому понравится зрелище нескольких сотен зубастых тварей, умильно поглядывающих на пятиэтажку. Время от времени самые нетерпеливые срываются в самоубийственный бросок, но остальные просто сидят и чего-то ждут. Чего, интересно? Неужели того, что мы резко потолстеем и раннего ужина хватит на всех? Фигушки, из принципа похудею, пусть костями подавятся.
ДШК смолк, и я взглянул на Петровича.
— А толку? — ответил он на невысказанный вопрос. — Думаешь, сзади их меньше собралось?
— И чего предлагаешь?
— Ничего. Ты командир, вот тебе и думать.
— Почему я?
— Ну-у-у… в другое время, уж извини, с удовольствием бы перерезал глотку, но сейчас несколько иные обстоятельства…
Андрей, опуская ружье, усмехнулся:
— А ты, дяденька, добрый очень.
— Зато честный.
— Всегда?
— Нет, только сегодня.
— Тогда скажи мне, честный человек, где ключи от пятого этажа?
— Эти? — Петрович показал на вколоченный в дверной косяк гвоздь с висящей на нем связкой. — Там, правда, уже нет никого.

ГЛАВА 18

— Ни фига себе шарахнуло! — Лена перевела взгляд с пыльного облака, поднявшегося над городом, на лаз подземного хода. — Еще два десятка бойцов можно вычеркивать из списков личного состава.
Одноухий зверь, которому из-за недавней контузии разрешили остаться рядом с грозной начальницей, лизнул сапог и печально вздохнул, подтверждая прискорбный факт. И вид при этом имел настолько пришибленный, что девушка не удержалась и погладила бедолагу по макушке. Тот замер, опасливо поглядывая на сидевшего неподалеку Василия, но, получив одобряющий кивок, изобразил на морде довольную улыбку.
А Васька церемонно поклонился:
«Поздравляю, сударыня! По нашим обычаям вы только что ввели данную особь в состав своей семьи».
— Чего?
«Не переживай, там, во-первых, испытательный срок не меньше двадцати земных лет, а во-вторых, принятие в семью должны утвердить три командира равного мне ранга. Я-то согласие даю, а вот остальные…»
— Черт с ним, утверждением. Лучше скажи — кем там я его приняла?
— Мужем! — заржал Санек, за что тут же получил подзатыльник.
«Все не так страшно — всего лишь младшим родственником на правах двоюродного брата. Но обязательно с соответствующими обязанностями с его стороны».
— Какими?
«Сама и определишь».
Лена мстительно улыбнулась, бросив на одноухого оценивающий взгляд, а ее младший брат уже начал строить грандиозные планы переглаживания всего доступного воинства. Глаза разгорелись, а в мыслях было такое…
«Даже не думай!» — предостерег Василий.
— А чего такого-то?
«Ничего, конечно, но две крупные стаи уже получили сигнал о начале ритуала приема в семью и движутся сюда со скоростью… Короче — у тебя есть пятнадцать минут, чтобы забраться вон на то дерево и сидеть там тихо-тихо».
— Какой еще ритуал? — возмутился Саня. — У искусственно выведенных инопланетных чудовищ не должно быть никаких ритуалов. Тем более какая семья, если вы все из яйца вылупились?
«Это не яйца, а десантные капсулы, — терпеливо пояснил зверь. — А так мы вполне живородящие, теплокровные и млекопитающие. Да, выведены искусственно… но должны же оставаться всякие рудименты и атавизмы? Вот и просыпается генетическая память потихоньку. Так что ничто человеческое нам не чуждо».
— Точно-точно, все человеческое вам съедобно.
— Не умничай. — Лена взяла младшего брата за плечи и развернула в направлении дерева. — Через пять минут ты уже там.
Санек пробормотал под нос что-то злое, наверняка про дискриминацию по возрастному признаку, и ушел, на прощание пригрозив одноухому зверьку кулаком. Тот привстал на задних лапах и виновато развел передними — извини, мол, но я тут совершенно ни при чем, это все начальство придумало, понимаешь. Саня понимал, но продублировал угрозу другим кулаком, обещая новому родственнику массу не менее новых впечатлений.
А Васька тем временем развил бурную деятельность — выстроил подчиненных (что получилось на удивление быстро) и принялся отрабатывать с ними прохождение торжественным маршем. На возражения Лены отвечал коротко:
«Это будет круто».
В том, что это действительно так, девушка убедилась лично минут через двадцать — проломившаяся через кусты неорганизованная масса тваренышей застыла на месте, завороженная невиданным зрелищем парадного строя. Строгая дисциплина производила поистине гипнотическое действие, а на мордах прибывших командиров, опознаваемых по большому росту, застыло удивление пополам со жгучей, но белой завистью. Подходить ближе они не стали.
«Им стыдно. У нас армия».
— А у них?
«Сброд, толпа, банда, сборище. Выбирай подходящий термин сама».
Звери первого призыва, старослужащие, так сказать, придерживались аналогичного мнения и снисходительно поглядывали на диких сородичей. Смотрите, оборванцы, и понимайте, что значит настоящая Старая Гвардия! Это вам не головастиков в лужах ловить — это настоящая служба!
— И долго так будут стоять?
«Не знаю, сам не ожидал настолько сильного эффекта».
— А что делать?
«Позови».
— Каким образом, если они русского языка не понимают? — Лена сердито тряхнула головой и, присев на одно колено, вытянула вперед правую руку: — Цып-цып-цып-цып…
Ответная реакция стала для нее полной неожиданностью — командиры стай распластались по земле, закрыли морды передними лапами и медленно поползли, отталкиваясь задними. Их подчиненные безмолвствовали.
— Чего это, Вась?
«Погоди… а, вспомнил! Ты сделала жест Верховного Вождя, принимающего присягу у обреченных на Последний Подвиг. Выбранные не имеют права отказаться».
— Сработает программа?
«Знаешь… — В мысленном голосе Васьки звучало сомнение. — Вы, то есть мы, люди, можем сломать все, что угодно. И программу в первую очередь».
— Хочешь сказать…
«Ну да. Не знаю каким образом, но твои команды получили наивысший приоритет, стирая в мозгах бедных зверушек абсолютно все, им мешающее. Харизма, наверное, такая».
— У меня лицо.
«Не в том смысле».
— В любом. И попрошу впредь воздержаться от оскорблений!
Вася промолчал, пребывая в глубокой задумчивости. Только что на его глазах развеялся миф о всемогуществе программы, заложенной неведомыми Хозяевами. Собственный пример не показатель, там произошел прямой контакт разумов, практически слияние, а здесь нечто непонятное и не поддающееся объяснению. Наверное, вместе с мифом рушились и планы создания на Земле послушной и агрессивной армии. Но кто же им доктор? Им, то есть кукловодам, пытающимся дергать за веревочки. Надо признаться, что до последнего времени это вполне удавалось. Кто знает, как бы оно было дальше, не появись однажды русая девушка с флейтой и заплетенной в длинную косу жемчужной нитью. Случайность, чудо, счастливое стечение обстоятельств?
А командиры двух прибывших стай подобной философией головы не забивали. Ну чего может быть непонятного, если вместо невразумительных команд, отдаваемых засевшей в мозгах частичкой чужой воли, появилась настоящая цель в жизни? Учеба, тренировки, маневры, погони, штурмы… только Верховный Вождь может определить, достойно ли это занятие настоящего эйнеро или нет. Требует совершить Последний Подвиг? Нет выше чести для воина! Прикажи, Великий, и любой с радостью отдаст жизнь! Так было всегда, и так будет, покуда светят вечные звезды и дух Старшей Матери улыбается с небес каждому эйнеро. Не ее ли живое воплощение стоит вон там и говорит что-то ласковое и доброжелательное?
— Вася, скажи им! — Лена с легкой паникой наблюдала за подползающими тваренышами. — Сейчас перепачкаются как свиньи, а мне их гладить потом.
«Этих не обязательно. Даже наоборот, ни в коем случае нельзя гладить».
— Почему?
«Насколько я понял из их мыслей, ты теперь Верховный Вождь, в которого воплотился дух Старшей Матери. Поэтому, если примешь в семью, не сможешь посылать родственников на убой, в смысле, выполнить Последний Подвиг. Все термины, кстати, пишутся с большой буквы».
— А для тебя кем являюсь?
«Я, конечно, атеист… в какой-то степени…»
— Ну?
«Молиться на тебя не буду, не жди».
— И не прошу. Только объясни, что происходит?
«Думаю, ничего страшного. Наша мифология накладывается на здешнюю действительность, образуя полезный симбиоз. Представляешь перспективы?»
— С трудом. А какие они?
«Ну, завоевание вселенной опустим, не на чем завоевывать… А вот в город послать новых бойцов стоит. Наведут порядок, вытащат из плена мальчишек, да и делом займутся — всяко лучше, чем по лесам туда-сюда бегать».
— Погоди, но сам же недавно говорил, что они созданы для убийства. Сожрут же всех на фиг.
«Говорил, говорил. Ошибался, бывает и такое. Я, между прочим, по складу ума и внутренним ощущениям человек больше чем наполовину. Поэтому и не могу считаться специалистом по внеземным цивилизациям, особенно по их психологии. Так, на уровне продвинутого любителя…»
— Лицемер.
«Да, и ксенофоб тоже».
— Давай без шуточек. Дальше что делать?
«Без разницы. Все, сделанное и сказанное воплощением Старшей Матери, является единственно правильным, отменяющим все прежние, ложные и еретические утверждения. И так каждый раз. Но анекдоты не рассказывай, поймут слишком буквально».
Лена вздохнула и склонилась к распростертым у ног тваренышам. Гладить не стала, вместо этого похлопала каждого по загривку и почесала за ухом.
— Ур! Ур! Ур! — Оказывается, глотки зверей способны не только на невнятный визг и рычание. Сотни хищников выкрикнули разом, выражая почтение и восхищение в одном возгласе.
— Вась, а это что было?
«Так, мелочи. Ты разрешила этим двоим остаться в живых после Последнего Подвига и обязала каждого завести не менее двадцати пяти детей».
— Что, прямо сейчас?
«Нет, когда достигнут соответствующего возраста».
— Тогда ладно. А то сам понимаешь, при детях… Кстати, а Сашке с дерева слезать уже можно, не съедят?
В голове тут же раздался возмущенный вопль младшего брата:
«Да я сам кого хочешь сожру вместе со шкурой!»
Посыл был таким сильным, что два будущих героя вздрогнули и вопросительно посмотрели на свою повелительницу.
— Вот от него сейчас и получите непосредственные указания. А то будто не знаете, что Старшие, Великие и Верховные на мелочи не размениваются — масштаб не тот. — Девушка еще раз похлопала зверей и обернулась к Василию: — Слушай, а у вас нет какого-нибудь воплощения помельче?
«Есть, а зачем?»
— Саньку должность подобрать нужно…

— Направляющие, шире шаг! — Мегафон, сделанный из куска найденной неподалеку оцинковки, усиливал голос достаточно, чтобы его услышали со стен Павлова. Но амбразуры молчали даже тогда, когда атакующие колонны полезли на перегораживающую улицу баррикаду из бетонных блоков. — Всем помнить об инструктаже!
Звери помнили. Забудешь тут, когда сам младший брат Старшей Матери пообещал лично содрать шкуру с каждого, по чьей вине погибнет хоть один человеческий детеныш в городе. А без шкуры дух воина не сможет попасть к подножию Небесной Кормушки, дающей силы для последующего воплощения настоящим эйнеро. За убийство взрослого — попроще, всего лишь снимут голову. Но тоже ничего хорошего — без головы возродишься исключительно брюхоногим чмыжиком и будешь жить в океане триста оборотов, поедая колючих моллюсков гипертрофированным анусом. Мелочь, а неприятно. Нет уж, лучше точно выполнять все приказы, чем рисковать посмертием. Гораздо приятнее почетно погибнуть в бою, нежели служить посмешищем для последующих поколений.
— Помогите залезть на стену, придурки! Я иду!
— Куда собрался? — Лена посмотрела так, что Санек сразу засомневался в собственных умственных способностях. — Сколько раз повторять?
— Пусти. — Младший брат для приличия подергался и притих, сварливо пробурчав: — А вот папа с Андреем за чужими спинами прятаться бы не стали.
— А в ухо? Вася, ну хоть ты ему объясни.
«Не буду, — наотрез отказался тот. — Сам должен понимать, не маленький».
— Что я должен понять? — упорствовал мальчишка.
«Если этого не сознаешь, значит, еще не вырос. Ребенок».
Саня надул губы и отвернулся, рассчитывая улизнуть при первой же возможности, благо верховное командование осаждающей Павлово армии расположилось все там же, у подземного хода, только чуть сместившись за небольшую насыпь на случай обстрела. Одноухий зверек, воспользовавшись ситуацией, умудрился безнаказанно забраться Лене на коленки и сейчас блаженно жмурился и перебирал лапами совсем как кошка. Остальные хищники из самого первого отряда сидели чуть поодаль, образуя правильный круг. Вот их-то Санек и намеревался прихватить с собой в качестве подкрепления.
«Положи руку ему на затылок». — Васькина просьба к старшей сестре отвлекла от планов побега. Интересно же.
— Зачем? — удивилась Лена.
«Эти — антенна. Он — приемник. Будешь смотреть глазами тех, кто за стеной».
— А мне можно? — Такое Сашка пропустить точно не мог.
«Можно. Бери за хвост».
— Сдурел? — Возмущению мальчишки не было предела. — И много я их задницами увижу?
«Будешь прикрывать их со спины».
— Да?
«Конечно. Так даже почетнее».

Лена закрыла глаза и расслабилась. Правая рука лежала на затылке одноухого зверя, вольготно расположившегося на коленях, и не хватало только знакомого с детства мурлыканья. На ощупь — обычная кошка, только с новыми и странными способностями. Но все равно хорошо и уютно.
Удаленное зрение появилось не сразу, сначала возникло ощущение того, что кто-то робкий топчется на пороге и собирается с духом, все никак не решаясь постучаться. Да что же это за скромность-то какая? Как из нормальной планеты столовую сделать, пожалуйста, а тут стесняются.
«Ну, включайся!» — мысленно поторопила она.
И оно пришло. Стала видна толпа, собравшаяся у дымящихся развалин какого-то дома. Не туда ли выходил подземный ход? Неважно, его уже нет. Картинка прыгала и то и дело перекрывалась серыми спинами несущихся впереди зверей. Вот люди заметили опасность… кто-то в панике бросился бежать, но большинство схватилось за оружие. Поздно, слишком поздно, времени у них нет, как и шансов, — острые зубы быстрее. Несколько выстрелов… Яркая вспышка прямо перед лицом. Изображение на доли секунды гаснет и снова появляется, на этот раз в другом месте. Предыдущий зверь убит?
Видна кирпичная пятиэтажка. Окна в решетках, а в среднем расцветает яркий цветок на кончике пулеметного ствола. Бьет прицельно — картинка постоянно моргает и скачет с одного твареныша на другого, не давая нормально смотреть. Вот вроде бы наладилось, стена дома приближается с громадной скоростью, увеличивается в размерах… прыжок к решетке… сноп огня в упор… гаснущее зрение успевает заметить что-то знакомое.
— Обернись, дурень! — орет рядом Сашка. — Сзади посмотри!
Лена открывает глаза — брата колотит так, что вот-вот оторвет хвост одноухому «приемнику». Тот разинул пасть от боли, но мужественно терпит. Что там такое творится?
— Саня?
— Смотри сама!
Темнота, оборвавшая чужую боль. Потом нахлынули запахи и звуки. Запах страха, смешанный с любопытством и решительностью. Решительностью к чему? Почему нет изображения? Ах, да… это не зрение, а чувства. Этого мало. Обернись, болван!
Находящийся под контролем твареныш услышал команду и резко повернулся. Видно чуть приподнятую чугунную крышку канализационного люка, в едва заметной щели блестят чьи-то зрачки. Тяжелый кругляш уходит в сторону… искаженное злостью детское лицо… два длинных снопа пламени сносят хищника, но картинка тут же переключается на ближайшего.
— Мишка?
Мальчишка исчез, сброшенный вниз отдачей, и в дырку в асфальте бросается не меньше десятка зверей. Пулемет в окошке пятиэтажки замолчал. Тишина.
— Лен, а Лен, ты Мишку разглядела?
— Не мешай…
Девушка сосредоточилась и отправила находящегося под контролем зверя вперед. Тот подошел к отверстию, остановился в неуверенности и задрал голову вверх, как бы спрашивая дальнейших распоряжений от управляющей им силы.
«Ты еще думать будешь, сволочь? — Раздраженный посыл хлестнул хищнику по нервам, заставив прыгнуть в темноту люка. — Давно бы так. Осмотрись, где остальные?»
Вертикальные, как у кошки или змеи, зрачки адаптировались к полумраку мгновенно. Да, могла и не спрашивать, ответ на вопрос лежал под ногами, причем в самом буквальном смысле, — десять обезображенных картечью тел со слипшейся от крови серой шерстью. Кто мог убить их так быстро в ограниченном пространстве? Тут минимум в шесть стволов работать нужно.
«Где упавший ребенок?»
«Детеныш?»
«Заткнись и ищи!»
Получив команду, зверь огляделся. Чуть выше его головы в стенках колодца виднелись прямоугольные отверстия каналов, в которые уходили толстые трубы. А что в них?
«Посмотри».
Встал на задние лапы, вытянул морду, пытаясь дотянуться… еще чуть-чуть… Бабах! Блеснувшие в неверном свете стволы, яркая вспышка выстрела… Итого — минус одиннадцать.
— Саня, отводи оттуда всех!
— Как?
— Хоть кверху каком, но чтобы ни одной твари не осталось. Там в колодце Мишка с ружьем сидит.
— Что, прямо в канализации? А как он смог в одиночку с десятком справиться?
— Тебе какая разница? Уводи!
Разозленный Санек схватил одноухого за шкирку, приподнял перед собой и заорал прямо в морду:
— Всем стоять! Стоять, я сказал! Отойти назад! Быстро!
Лену отбросило в сторону. Пару секунд она лежала на спине, ничего не соображая, потом со стоном перевернулась на живот и вытерла рукавом тонкую струйку крови, бегущую из носа:
— Предупреждать надо, ирод.
Младший брат смотрел растерянно, видимо, сам не ожидал такого эффекта:
— Да я это… не специально.
— Ты же меня чуть не убил!
— Сама просила! — Саня аккуратно положил безвольно обвисшего в руке одноухого зверя на траву. — Вот и передатчик сломался.
— Совсем?
— Нет, вроде дышит еще.
— Нам нужно идти в город.
«Согласен, — поддержал Лену Василий. — Там можно будет управлять армией без лишних… э-э-э… приспособлений. Напрямую».
— Вот! Я же говорил, а ты не пускала! Да еще посмотрела как на последнего дурачка!
— Хорошо, умник, будешь первым дурачком. Пошли, чего расселся-то?
— А сама валяешься…
— А по ушам?

Город встретил настороженной тишиной, время от времени разрываемой редкими ружейными и автоматными выстрелами. Кое-где слышались взрывы гранат, сопровождаемые эмоциональными матерными комментариями.
— Лен, а чего это они? — Санек поморщился и облизал ободранные при перелезании через баррикаду костяшки пальцев. — Ведь наши больше не наступают.
— Значит, здесь еще остались пассионарии.
— Это те, у кого есть пассии?
— Нет, это те, кто может нагнуть других и поставить в позу пьющего оленя.
— А зачем? Так же им ходить неудобно будет. Или чтобы удобнее пинка дать?
— Не знаю я, Сань, папа так объяснял. Не мне, правда — Андрею.
— Подслушивала?
— Вот еще, они сами громко говорили.
— Понятно… то есть ничего не понятно, но это и неважно. Главное, чтобы эти твои пассионарии в нас стрелять не начали.
— Они не мои.
— Ну хорошо, пусть будут общие. Вася, а ты чего ржешь?
Василий благоразумно промолчал. А то дадут сейчас подзатыльник, и наслаждайся потом в голове колокольчиками с малиновым звоном, мешающими слушать и смотреть. В первую очередь — слушать. Вот слева затаился кто-то за сгоревшей давным-давно машиной — тихо щелкают забиваемые в автоматный рожок патроны. Но стрелять не станет, побоится привлечь внимание. Еще один впереди — запах паники и содержимого кишечника, перебивающие сильный коньячный перегар.
«Как вы такую гадость пьете?»
— Ты про что?
«Про коньяк».
— А кто сказал, что мы его пьем? — подозрительно прищурилась Лена.
Васька неопределенно хмыкнул. Он совершенно не разбирался в алкогольных напитках и ориентировался исключительно на Сашкины воспоминания о тайной дегустации.
«Я чисто теоретически… — не стал сдавать он друга. — Без всякой конкретики».
— Да-да, — мальчишка поспешил увести разговор от скользкой темы. — Сейчас придем и всем конкретно вломим!
— И Мишке?
— А ему в первую очередь!

ГЛАВА 19

— Трали-вали, тили-тили, тили-тили, трали-вали, мы давно на всех забили, мы давно на всех… наклали. — Владимир Иванович чуть отвлекся от исполнения привязавшейся детской песенки на то, чтобы почесать немилосердно зудящую под бинтами рану. — Заживает, зараза!
Вот это радовало. Еще какую-то неделю назад совсем было собрался помирать и выпрашивал у Чертобоя-старшего пистолет с одним патроном… дурак был, чо! Сейчас жизнь не только наладилась, но и вошла в почти привычную колею — хорошее питание, свежий воздух, интересная работа. Стопочка-другая горькой из судовых запасов помогает избавиться от ночных кошмаров, в которых опять погибают дочь и жена… Честно сказать, не только ночью снятся, стоит днем чуть расслабиться, оторваться от придумываемых бесчисленных занятий, и приходят как наяву. Сладкое проклятие, затягивающее наваждение. Тянут руки, но не просят о помощи, а зовут к себе. Туда, где вечная тишина, нарушаемая лишь белокрылыми ангелами, сидящими на облаках и перебирающими струны золотых арф.
— Мать… — Никитин вздрогнул, когда капля расплавленного припоя сорвалась с жала паяльника и упала на руку. — Ну вот, опять задремал. Надоело.
Он не врал самому себе — иногда хотелось бросить все к чертям собачьим и разнести собственную башку выстрелом под подбородок. Уйти, забыть, сбежать от съедающей душу боли. Нельзя. Просто нельзя, за ним долг. Долг жизни и долг мести. Слишком подло будет бросить оставшихся в живых, и до слез обидно — уйти не отомстив. Да просто жить вопреки всему — уже вызов противнику.
— Попляшете еще у меня, — поморщился, когда кисточка с флюсом по ошибке вместо баночки попала в стакан с водкой. — Кузькину мать видели? Покажу. И напрасно думаете, что канделябры используются только для освещения — это их дополнительная функция, причем не самая главная.
Владимир Иванович рассмеялся удачной шутке и откинулся в кресле. Все. Работа сделана, и можно немного расслабиться. Хорошо! Рассчитывал провозиться не меньше недели, но получилось оживить этот долбаный компьютер всего за один день. Агрегат на удивление удачно пережил зимовки во влажном и неотапливаемом помещении, даже кувалдой по нему пришлось стучать совсем немного. Шутка, конечно. Но с долей правды — при первом осмотре появлялась мысль просто выбросить бесполезный хлам за борт. Дал себя уговорить, и вот он, результат. Попробовать? Или все же еще раз проверить те сопли, что пришлось кое-где повесить?
Да ладно, и так сойдет! Комп зажужжал и подмигнул синим светодиодом, соглашаясь провести испытания на авось. Вроде грузится… Забавная картинка на рабочем столе — отфотошопленный сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль с «томмиганом» в руках, венчается с Валерией Ильиничной Новодворской. Хм… у Чертобоев несколько извращенное чувство юмора.
Курсор скользнул по экрану, издавая странный скрежет. Чего это с ним, заржавел? Никитин растерянно огляделся и еще раз дотронулся до мышки. Нет, сейчас не скрипит… ой, опять! И ругается!
— Иваныч! Иваныч! Проснись, старый пень, мать твою за ногу! Иваныч, ответь Чертобоям!
— Эх, ептыть! — Он с видимым облегчением вытер со лба выступивший было холодный пот и схватил рацию, которую сам же давным-давно включил на прием и положил на стол. И благополучно забыл об этом. — Я на связи, Николай Михайлович. Как вы там?
— Нормально, — прохрипело из динамика. — Сегодня не жди, не вернемся.
— Нашли что-нибудь?
— Ага, нашли. Скоро станет все страньше и страньше, а потом пойдем знакомиться с чеширским котом и мартовским зайцем.
— Чего-чего?
— Бля, Иваныч, — это уже Андрей вмешался в разговор. — Тебе прямо открытым текстом рассказывать или сам с ручника снимешься?
— Да понял я все, — поспешил согласиться Никитин.
— Тогда конец связи. И приготовь нам пудинг, здороваться будем.
Рация замолчала, оставив без ответов кучу вопросов. И самый главный из них — какой на хер пудинг? Он, в конце-то концов, инженер-механик, а не повар. Знакомься, Иваныч, это пу… Что? Ну точно же, нашли подземный ход в город! Теперь становятся понятными и зайцы, и коты. Шляпника там нет?
За котов стоит выпить немного. Нет, не будем себе лгать — за них можно много, особенно под уху из ершей с раковыми шейками. Всего-то делов — наловить и тех и других.

— Вот скажи, дружище, ты меня уважаешь? — Никитин хитро подмигнул собеседнику, икнул и погрозил пальцем. — Нет, ты меня боишься. И правильно, между прочим, делаешь.
Тот угрюмо молчал.
— Не отвечаешь? Ну и не надо, обойдусь. Потому как я есть человек разумный, а ты — дурак! Дурак!
И опять ответа нет.
— Вот чего тебе не сиделось спокойно, а? Приключений захотелось на задницу? — Владимир Иванович поднес кулак прямо к длинным усам своего vis-á-vis. — Доприключаешься…
Собеседник недовольно дернулся и пошевелил выпученными от природы глазами.
— Сидеть! Смирно, я сказал! Сбежать хочешь? Фигушки! Да я таких тварей сотнями… — Удар по столу заставил подпрыгнуть и зазвенеть посуду и отозвался грохотом далекого взрыва. — Не понял… это еще чего там такое?
Никитин решительно встал и пошел к выходу, утратив интерес к здоровенному раку, который поспешил воспользоваться благоприятным моментом и шлепнулся на пол. Обойдется членистоногий без задушевных бесед.
— Неплохо там бабахнуло! — Хотя за излучиной реки само Павлово не видно, но в бинокль можно было полюбоваться на поднимающийся над лесом пыльный столб. — Не Михалыч ли балуется?
В то, что это Чертобои сами подорвались, не верилось. А вот разнести половину городских укреплений способны просто из хулиганских побуждений. Как говорится: седина в бороду — шило в задницу. Людей хоть не забыли оттуда вывести?

— Я только посмотрю одним глазком, и сразу обратно, — объяснял сам себе Владимир Иванович, накачивая резиновую лодку. — Да, пусть это будет разведкой!

Сотня юных бойцов,
Из буденовских войск,
На разведку
В поля поскакала…

И осекся, вспомнив реакцию обоих Чертобоев на эту песню. Три дня назад, во время остановки на острове с вином и шашлыками, захотелось под настроение чего-нибудь душевного и грустного, чтоб заунывно и слезу вышибало. Но Андрей тогда просто засмеялся, а его отец еще и прокомментировал:
— Хорошо поешь, Иваныч, только не полностью.
— В смысле?
— Там разве нет еще одного куплета?
— Какого?
— Про то, как командира той буденовской сотни отдали под трибунал, а потом расстреляли.
— Э-э-э… это за что же?
— То есть как за что? Его, мудилу, в разведку послали, он же на приказ наплевал, ввязался в бой с превосходящим противником… Заметь, белогвардейцы не в походных колоннах, а развернуты в цепи! Что там еще? Ага, поставленную задачу не выполнил, понес потери… Он вообще головой думал?
— Да, но…
— Расстрелять нужно, точно говорю.
— Ночь же была! Так в песне.
— А за это — расстрелять второй раз.

— Никуда ввязываться и не собираюсь. — Никитин почесал кончик носа указательным пальцем, вздохнул и принялся развязывать мокрый узел на веревке. — Одним глазком, ей-богу, одним глазком.
Размахнулся, забросил освободившийся швартовый конец на корму толкача и похлопал на прощание по теплому борту. Течение подхватило легкую лодку, но Иваныч не спешил браться за весла. Зачем напрягаться, если до города еще километров пять? Лучше спокойно спуститься, чем целый час, если не два, шлепать по берегу. Это время можно потратить с большей пользой — например, произвести ревизию взятого с собой, чтобы в случае чего вернуться и пополнить запасы. Итак, имеется в наличии: автомат Калашникова модернизированный калибра 7.62 мм — две штуки; ружье охотничье двуствольное ТОЗ-12, калибра… калибра… большого, палец в ствол пролезает; гранаты осколочные РГД-5 (почему-то с надписью «type 59») и Ф-1, по восемь штук каждого наименования; пистолет «ПМ» — две штуки, патронов к ним столько же, больше нет.
Стоп, а магазины к автоматам? Забыл, раззява! И что же теперь делать? С тоской в глазах посмотрел на уже далекий толкач, потом перевел взгляд на маленькие лопатки весел и махнул рукой:
— Да не воевать же! В разведку. Зачем мне в разведке автоматы? — Он вспомнил, как Чертобой-старший рассказывал о низкой эффективности пуль против тварей по сравнению с дробью и картечью. — Отобьюсь, чо!
Чайка, кружившая над лодкой, от громкого голоса шарахнулась в сторону, не забыв мстительно капнуть точно на макушку. Бабах! Расплата последовала незамедлительно — наглую птицу перевернуло в воздухе несколько раз, смяло, как бумажную салфетку, и отбросило на близкий берег.
— Говорил же — отобьюсь! — Героический разведчик гордо выпятил грудь колесом, но тут же икнул, испортив торжественность момента.
Из кустов, куда упала дичь, послышалась подозрительная возня и смачное чавканье.
— Кто это там?
Эхо насмешливо повторило:
— Ам… ам… ам…
— Сейчас ведь стрельну!
— Ну… ну… ну…
Затаил дыхание и повел стволом, пытаясь ориентироваться на звук. В кустах стихло. И тут же… бум-бум-бум-бум… Пулеметные очереди скорее угадывались, ощущались телом, чем слышались, но подействовали как сигнал боевой тревоги.
— Наши воюют! А я тут… баран…
Плеснули весла, резко загребая воду, и резиновая лодка рванула вниз по течению. Из прибрежных кустов ее провожал немигающий взгляд зеленых глаз с вертикальными зрачками — зверь с налипшими на морду белыми перьями убедился, что возможный конкурент уходит, и вернулся к трапезе. Его не смущали ни далекие очереди, ни попадающиеся на зуб дробинки… у него свое — подкрепиться чуть-чуть и идти туда, куда зовут чувства, инстинкты и разум. К воплощению духа Старшей Матери. А человек… что человек? Великая укажет более приличествующие настоящему эйнеро цели.
И тут же появилась мысль. Страшная, ужасающая, требующая немедленного действия — эта особь может причинить вред ЕЙ! Сразу встала дыбом шерсть на загривке, из горла вылетело что-то, напоминающее хрип пополам со стоном, а длинные когти рванули ни в чем не повинную траву. Бежать, остановить, предупредить, защитить! Вперед, эйнеро, тебя ждет славная смерть!

Время тянется бесконечно долго, если чего-то ждешь, и бежит стремительно в случае, если куда-то не успеваешь. Никитин то и дело поглядывал на часы и ругался вполголоса, боясь сбить дыхание. Вертлявая резиновая лодка на все попытки прибавить скорость отвечала равнодушным презрением и не собиралась потакать прихотям неумелого гребца. Нужно побыстрее? Вылезай и топай пешком. Или научись нормально работать веслами, а не размахивать ими бестолково, поднимая тучи брызг и распугивая рыбью мелочь. Адмиралъ, мля, недоделанный.
А вот зверя, сопровождающего Иваныча по берегу, такая неторопливость радовала. Не то чтобы он ощущал какие-либо эмоции, но где-то в глубине мохнатой душонки проскальзывало удовлетворение от того, что подозрительный тип всегда на виду и не сможет тайком подобраться к НЕЙ. При мысли о Старшей Матери хищника захлестывала ранее не испытываемая теплая волна. Спокойствие, восторг… все одновременно. А человеческую особь убивать не обязательно, достаточно укусить за самую верхнюю часть нижних конечностей, строго дозируя яд, и бросить добычу к ногам Великой!
Или?.. Зверек остановился, обдумывая посетившую его идею. А что, если поторопить события и заставить злоумышленника высадиться пораньше? Ведь можно проткнуть надувное плавательное средство, сделанное, судя по всему, из шкуры беременной самки нейтака. Вот если бы была не зеленая, а голубая, тогда даже пробовать не стоило — эти самые нейтаки меняли цвет вместе с половой принадлежностью один раз в двенадцать оборотов, отращивая в период спаривания неуязвимую броню. И агрессивными становились, начисто отбив у эйнеро привычку даже близко подходить к воде.
Что же такого придумать метательного? Лук со стрелами? Во-первых, нет тетивы, а во-вторых… Что там в Программе об использовании оружия? Погодите, какая Программа, если самой Старшей Матери грозит опасность? А не пошли бы все программисты…
В голове громко щелкнуло, и перед внутренним взором появилась скалящаяся в улыбке зубастая морда:
«Посылай в собачью задницу, сынок».
Кто такие собаки, зверь, конечно же, знал и на вкус всегда мог отличить от зайца или кошки, но неужели их нужно было использовать как-то иначе?
«Великий?»
«Не льсти мне, юный падаван. Всего лишь заместитель по воспитательной и политической части. Чувствуешь разницу?»
«Стоящий Рядом, это ты?»
«Должность немного по-другому называется, но суть угадал. Возьми с полки пирожок».
«Что?»
«Не обращай внимания. Какие проблемы, эйнеро?»
У зверя дыхание перехватило от почтения и благоговения — его заметили и о нем беспокоятся! И даже хотят помочь. Он сосредоточился, стараясь не упустить в передаваемой картинке ни одной мелочи — для него это может быть мелочью, но тот, кто Стоит Рядом, наверняка имеет свое, единственно правильное мнение.
«Хренассе, герой отыскался».
«Я?»
«Ты герой, да. Лев комнатный. Погоди, сейчас переключу на высокое начальство».
«Саму?..»
«Ясен пень — орлы мух не ловят».
В мозгах опять щелкнуло, засвистело так, что болезненно заныли клыки, промелькнула морда одноухого собрата с выпученными глазами, и появилось лицо. Лицо, при виде которого захотелось застыть и больше никогда не двигаться. Можно даже не жить — все, что будет дальше, лишь мгновение по сравнению с сегодняшней краткой, но вечностью.
«Останавливаешь прекрасное мгновение, Фауст?»
«Великая?»
«Давай без чинов, боец. Читать-писать умеешь?»
Зверь тоскливо завыл и несколько раз с силой ударился головой о землю, проклиная неведомых составителей Программы за врожденную неграмотность. Это из-за их подлого коварства он не сумеет стать полезным воплощению самой Старшей Матери.
«Не умею. Прикажи умереть».
«Еще один самурай. Отставить харакири и сеппуку! Слушай сюда… пройдешь вперед, встретишь этого мужика на берегу и скажешь… А, ну да… Потом Василий возьмет управление на себя, он и решит, что нужно сделать».
«Василий?»
«Тоже хочешь собственное имя?»
«Разве можно?»
«Мне можно все. С этого момента будешь Пафнутием. Сокращенно — Пафик. Вперед, боец, и не вздумай по дороге сдохнуть!»

А над рекой неслась песня:

Раскинулось море широко,
И волны бушуют вдали.
Товарищ, мы едем далеко,
Подальше от этой земли.

Никитин напевал, одновременно пытаясь разобрать текст по методу Чертобоя-старшего. Получалось нечто… нечто… да, нечто и получалось! Во-первых, по морю ходят, а не плавают. Тем более не ездят, как написал неизвестный автор. А во-вторых, чувствуется в последней строчке какой-то привкус либерализма. Что значит «эта земля»? Все помнят — вначале было слово. И слово было — «эта страна». За ним последовали остальные прелести разгула демократии. Нет уж, хватит, наелись досыта. Надо поосторожнее с песнями… Лучше стихи читать, только не лирические, а что-нибудь вроде «Левого марша», идеально подходящего под темп гребли.
Нет, это тоже не пойдет — строчки воспринимаются как команды, и лодка начинает вертеться на месте против часовой стрелки. Левой… левой…  Черт, как раз в раненое плечо отдает… а никто не писал «Правый марш»? Стоп, а там что такое?
Когда Владимира Ивановича в очередной раз развернуло лицом к берегу, он разглядел сделанную на мокром песке надпись:
«Мужик, тебе здесь чего надо?»
— Люди! Это же люди! Товарищи, меня кто слышит?
Ответа нет, только ниже по течению следующая строчка:
«И незачем так орать! В город не ходи — снег башка попадет».
— Ты кто?
Крик Никитина отразился от береговой кручи и вернулся эхом. Неразборчивым. Но третья фраза перевела:
«Конь в пальто. Не рыпайся и сиди смирно, за тобой скоро придут».
— Чертовщина и мистика! — Иваныч плюнул в воду, распугав стайку уклеек, и решил не спорить с невидимым собеседником. — Хорошо, жду!

Выглядывающий из кустов зверь довольно оскалился, когда человек бросил за борт якорь. Вот он поерзал, устраиваясь поудобнее, достал из-под одежды большую емкость из прозрачного материала, раскрутил… Ритуальное возлияние? Скорее всего, оно и есть — только в качестве подготовки к Последнему Подвигу можно добровольно подвергаться воздействию жидкости, заставляющей содрогнуться весь организм. Вон как лицо-то перекосилось! А зачем нюхает ткань, прикрывающую верхнюю конечность?
Хищник поднял правую переднюю лапу, поднес к носу и шумно втянул воздух — никакого эффекта. Пахнет только землей, съеденной недавно птицей и… и опасностью! Он повернулся, готовый к броску и бою — поздно, слишком поздно… Выстрел почти в упор превратил грудь и голову зверя в месиво из шерсти, костей и крови.
— Твари позорные! — Бородатый человек сначала перезарядил дымящееся ружье и лишь потом подошел и пнул маленькое тельце. — К хозяйке торопился, урод? Ничего, и до нее еще доберусь.
— Эй, ты за мной? — Крик задремавшего было, но разбуженного близкой стрельбой Никитина заставил вздрогнуть. — Эй, на берегу!
Владимир Иванович нетерпеливо приплясывал в лодке, отчего та едва не черпала бортами, и махал руками, стараясь привлечь внимание.
— Греби сюда! — Бородач в ответ поднял над головой двустволку. — Тут уже безопасно.
— Я мигом!
Миг растянулся на долгие двадцать минут — зацепившийся за какую-то корягу якорь не хотел подниматься, и после нескольких безуспешных попыток пришлось обрезать мокрую веревку. «Чертобой будет ругаться, — промелькнула мысль. — Ну и пусть. Сделаю ему другой, или вообще штук тридцать — хоть обожрись этими якорями!» Но вот, наконец, последний резкий гребок, и надувнушка зашуршала носом по песку.
— Тебя Михалыч прислал?
— Ага, и он тоже, — усмехнулся незнакомец. — И привет просил передать. Нужен?
— Привет-то? Давай сюда! — Никитин улыбнулся удачной шутке. — А то все письма мелким почерком…
— Какие еще письма?
— Не понял… разве это не ты на берегу писал?
— Ах, эти…
— Ну! — обрадовался Иваныч и полез за пазуху. — Выпить хочешь?
— Да как-то…
— На задании нельзя? Служба, понимаю.
— Да вроде того.
— А я все-таки причащусь за знакомство. Стакана вот только нет, но и так сойдет.
Он отмерил пальцем половину из оставшегося в бутылке и, привычным жестом поднеся к губам, изобразил статую юного пионера-горниста из парка культуры и отдыха.
— Приятного аппетита! — Нож полоснул по открытому горлу, и бородач сделал шаг в сторону, чтобы не запачкаться брызнувшей кровью. — Пить вредно, мужик.
Никитин упал на спину и быстро затих, а ленивые волны накатывались на берег, слизывая большое бурое пятно, расползающееся на мокром песке. Незнакомец заглянул в лодку, довольно рассмеялся и, обернувшись, бросил:
— Запасливый ты дяденька был. Извини, мы не представлены… зови меня просто Петровичем.

ГЛАВА 20

— Эти? — Петрович показал на вколоченный в дверной косяк гвоздь с висящей на нем связкой. — Только там уже нет никого.
— Не понял. — Андрей ухватил пулеметчика за грудки и рывком приподнял над полом. — Что значит, никого? Куда детей подевали, уроды?
— Отпусти его.
Сын отшвырнул начинающую задыхаться жертву на диван, где уже сидела зареванная Марина. Правильно, зачем портить внешний вид человека, который может еще пригодиться? Если будет молчать, тогда, конечно, чуток подрихтуем — конвенции нас, увы, не сдерживают, все исключительно на нашей порядочности. Предполагаемой порядочности.
— Где, кто и когда?
Внимательно смотрю на Петровича. Он потирает рукой шею, но держится невозмутимо — не чувствует за собой никакой вины?
— Сбежали мальчишки сегодня ночью, Николай Михайлович.
— Я слышал только про одного.
Собеседник усмехнулся:
— Этого оказалось достаточно. Потом он вернулся…
— И?
— Через подвальное окошко залез внутрь, в подъезд, спер ключи… не забыл вернуть на место, кстати… А на обратном пути ребятишки хорошо прибарахлились в оружейной комнате. Естественно, об этом молчали и не докладывали наверх. Кому охота признаваться?
— Думали, само рассосется?
— Да ничего не думали, просто отложили проблему на потом и оказались, как видите, правы. По методу Ходжи Насреддина — или ишак сдохнет, или падишах.
Информация, мля… И где теперь искать этих маленьких варваров, вооруженных, но опасных в первую очередь для самих себя? Были бы в городе только люди — и горе побежденным! Но тут еще неизвестно откуда взявшиеся твареныши… пипец. Ружья в руках дадут чувство защищенности и всемогущества, в этом возрасте быстро переходящие в наглость. Проблема, да, и как решать, не знаю. И кто бы подсказал?
Андрей молчит и уходит к окошку, где в задумчивости начинает постукивать кулаком по деревянному подоконнику. Широкая доска не выдерживает насилия и трескается вдоль.
— Черт!
— Переломаешь тут все.
— Я не про это. Твари уходят!
Не может быть, такое не в их привычках — если почуяли и взяли след, то будут идти до последнего. Последнего хищника или последней жертвы.
— Врешь?!
— Смотри сам.
Да, действительно уходят. Отступают организованно, только у открытого канализационного колодца на самом краешке площади толпится десятка два зверьков. Арьергард? Бред, для этого нужно иметь хоть какой-то разум, а пока за тварями подобного не замечено — одни инстинкты, при полном подчинении мозгов желудку и хватательному рефлексу. Только жрать, жрать и жрать…
— Сейчас я их достану. — Петрович уже у пулемета.
Когда успел? На полу россыпь стреляных гильз, тем не менее подошел неслышно, как осторожный и опытный хищник. Да он такой и есть — не хотелось бы повстречаться на узкой тропинке. То, что купился на наш дешевый спектакль с перемазанными рожами и замотанной в портянку рукой, случайность, обусловленная усталостью после ночного дежурства. Не верю в обычного пулеметчика. Роль, маска, из-под которой то и дело проглядывает настоящее лицо.
Вот только куды же ты супротив лома, болезный? Ну, не лом, конечно… тот у Андрея в руках пострашнее будет, но прикладом по затылку тоже хорошо бывает. И надежно.
— Вязать его, пап?
— А ты как думаешь?
— Минут тридцать и так полежит.
— Черт с ним, пусть валяется.
Половины часа хватит на то, чтобы спокойно свалить отсюда, не опасаясь очереди в спину. Пулемет, конечно, вывели из строя — палку, забитую молотком в ствол, зае… хм, ну да… замучаются выковыривать, но в «Доме правительства» и без него оружие по всем углам валяется. Бери, не хочу.
— С этой матрешкой что делать будем? Эй, красавица, ты предпочитаешь ужасный конец или ужас без конца?
Марина уловила знакомое слово. Как показалось — только его. Вымученно улыбнулась, но пухлые губы дрожали:
— Как хотите…
— Да никак не надо. У тебя одеться есть во что?
— Там, наверху.
Андрей снял с гвоздя связку ключей, подбросил в ладони, протянул:
— Одевайся и дуй на самый верх. Там запрись и сиди тихо, а то звери и сюда могут добраться.
— А они? Их же съедят?
— Заботливая, блин! — Ключи упали на пол. — Да делай что угодно, хоть на горбу их туда перетаскивай.

Идем, огибая площадь по широкой дуге, и тихо недоумеваем. Чертов город, все у них не как у людей, и даже твареныши, попав сюда, ведут себя неправильно. Не должны хищники маршировать неким подобием строя и тем более не должны собирать лежащих на улицах людей. Но тем не менее делают это — затаскивают в дома и складывают в комнаты. Делают запасы на зиму? Нет, не похоже — не дотянут запасы до зимы без соли и холодильников.
Шучу — никто никого не ест, что самое удивительное. Вот просто берут, хватаясь за одежду зубами, и несут, ничего не отгрызая по пути. Разве что иногда головой жертвы об угол или стену заденут… Мистика! Или галлюцинация, причем общая с Андреем — он видит то же самое. Бред! Уже говорил это? Ничего, повторюсь.
— Пап, слева!
— Угу, уходим.
Прячемся за невысокий бетонный заборчик, ограждающий газон. Крапива, мать ее, лезет в лицо и незащищенные руки. Ну почему у всех трава как трава, а мне обязательно достанется единственный на весь город клочок со жгучими зарослями? А то еще в куст шиповника, с муравейником под ним, залезу. Одно утешает — никому и в голову не придет сюда заглянуть. И обзор хороший. Хотя что я, тварей ни разу не видел?
— Смотри, — шепчет Андрей.
Да, таких действительно еще не видел — два зверя, идущие в центре колонны, крупнее остальных по меньшей мере вдвое, и шкура не серая, уже ближе к серебристой. Рожи отъевшиеся, аж лоснятся, поперек себя шире и просят хорошего кирпича. Не бедствуют, однако, и не перебиваются с редьки на квас. Чем же питаются, уроды? Людьми? Это вряд ли, не думаю, что их осталось столько. Лишь бы детей не нашли — сожрут.
Кажется, сына одолевают похожие мысли — медленно и осторожно поднимает ружье. Нижняя губа прикушена.
— Опусти.
— Да я их… — возражает, но кладет двустволку на землю.
— Стрельнуть недолго. А потом что?
Не отвечает. Чего тут гадать? Этих подстрелим, а остальные набросятся. Ну, успеем по паре дуплетов дать перед героической гибелью, хрена ли толку? Были бы шансы потом удрать — другое дело, но добровольно соглашаться на роль главного блюда торжественного ужина? Увольте.
— Сзади.
Что там еще Андрей разглядел? Медленно оборачиваюсь. Въевшаяся намертво привычка не делать резких движений помогла и на этот раз — появившееся новое действующее лицо нас не замечает. Ну, как сказать, новое… с Петровичем расстались всего полчаса назад и соскучиться не успели. Уж он-то по нам всяко.
— Берем?
— Зачем?
Действительно — зачем? Мужик вроде нормальный, тем более причитающуюся порцию трындюлей получил дважды. Догнать и добавить просто из любви к искусству? Это не наш метод — сначала отпустить, а потом снова поймать и навалять. Ну, допустим, не мы отпускали, сам оклемался после удара прикладом по затылку, но все равно… Шлепает себе и шлепает, никому не мешает, ружьишко вот где-то раздобыл. Если уцелеет в сегодняшней заварухе, приятно будет посидеть с человеком за парой-тройкой рюмочек коньяка. Вспоминая былые передряги. Или у костра, ковшами, как гусары Дениса Давыдова.
Петрович крадется с профессионализмом хорошего охотника, ни один камешек из-под ноги не вылетит, ни одна веточка не треснет. Их, правда, и нет на чистом асфальте, но все равно молодец. Судя по направлению, держит путь к Оке. Оно и правильно, сам бы с удовольствием последовал его примеру, на воде гораздо спокойнее и безопаснее.
— Уйдет ведь. — Андрей смотрит вслед.
— Тебе-то что?
— Не знаю, но на душе как-то погано… Будто кошки нагадили, а теперь скребут, закапывают.
— Это рецидивы интеллигентности, они тоже все кровожадные были.
— Наверное, — согласился сын и кивнул в сторону улицы: — А это их на правозащитную демонстрацию вывели?
Заглядываю поверх его плеча и чувствую, как медленно-медленно встают дыбом волосы и по спине начинают бегать даже не мурашки — боевые слоны Ганнибала.

— Ой, папа… — Лена смотрела на меня растерянно и смущенно, а Санек вообще делал вид, что его здесь нет и не было никогда. — Андрюша… А вы как сюда попали?
— На метлах, блин, прилетели. — Андрей со злостью пнул очередного почитателя, пытавшегося облизать его сапоги. — Признавайся, ты главная на этом шабаше?
Мог бы и не спрашивать, и так видно, с каким почтением к ней относятся твареныши. Ловят на лету любую команду, заглядывают в глаза в ожидании похвалы или хотя бы одобрения, даже комаров плевками сшибают, не разрешая садиться на объект обожания. Вот что теперь делать? Отшлепать бы по заднице за самодеятельность, так ведь поймут неправильно. И сожрут. Или залижут до смерти, союзники хреновы.
Но до чего же дико и неуютно ходить среди тех, кого привык видеть живыми исключительно в прицеле. Умом вроде понимаю, но внутри все протестует, заставляя держать руки поближе к оружию.
— Пап, а мы тут это…
Стараюсь, чтобы в голосе звучал металл, а во взгляде чувствовалась ледяная строгость:
— Я надеюсь, дорогая моя, ты сможешь объяснить, что здесь вообще происходит. И кто такие вот эти вот… э-э-э… существа?
Одноухий зверек у ног дочери сжался в комок и закатил глаза, явно собираясь падать в обморок. Я настолько грозен? Радует. Отцовскую любовь и прочие эмоции оставим на потом, пока — дисциплина, дисциплина, и еще раз дисциплина. Распустились, нельзя из дома отлучиться, как детишки почувствовали свободу и дружно бросились заботиться о беспризорной живности. Ладно бы котенка какого, или там щенка… нет же, умудрились приручить несколько сотен хищных, злобных, ядовитых и прожорливых тварей. Не понимаю, совершенно не понимаю нынешнюю молодежь.
— Я все объясню, пап. — Лена виновато и чуточку жалобно улыбнулась. — Только давай сначала Мишку вытащим, а? А то он у нас в канализации сидит.
— Зачем? — удивился Андрей.
— Не знаю.
— Как это, сама засунула, а теперь не знаешь?
— Он сам залез!
— Хм… показывай.
Сашка наконец-то набрался храбрости (или убедился в отсутствии репрессий) и вылез из-за спины старшей сестры.
— Да вот же этот люк! — тыкает пальцем, потом вспоминает, что так показывать неприлично, краснеет и засовывает его в нос.
Дружной толпой идем. Зверье выстраивает оцепление в несколько рядов — такое ощущение, будто ими кто-то командует. Самый крупный, непривычного белого цвета, неожиданно подмигивает. Мысли читает, сволочь?
Остановились. Санек опускается на четвереньки и кричит вниз, в темную глубину:
— Мишка, вылезай, придурок, я тебе уши надеру!
— Как с детьми разговариваешь? — Лена отвесила брату подзатыльник и наклонилась сама: — Миша, ты живой?
Андрей хотел вмешаться, но я остановил:
— Пусть. Разберутся, чай, не маленькие.
Из люка послышался неразборчивый возглас, лязг чего-то железного, и вот после небольшой паузы показалась чумазая детская рожица. И тоже смущается:
— Ой… папа…
— Иди сюда, герой!
— И они, и они тоже!
— Они — это кто?
— Мы!
Видели когда-нибудь чертика, выскакивающего из табакерки? Так вот он по сравнению с мальчишками — писаный красавец и образец чистоты. Эта троица умудрилась перемазаться всем, начиная с обычной глины и заканчивая смесью солидола с гудроном. Средний, Серега, перехватив мой взгляд, гордо поднял подбородок:
— А мы напалм сварили! Настоящий! Только он не горит, а сразу взрывается! — Чуть помолчал и добавил: — Наверное, взрывается. Не испытывали еще.
Паразиты, как есть паразиты. Слезы наворачиваются на глаза, а горячий комок подкатывает к горлу, не разрешая ругаться. Потом обязательно в угол поставлю… потом, но пока крепко-крепко обниму.
— Засранцы, — бормочет Андрей и отворачивается, сделав вид, что его больше всего на свете интересует большой белый зверь по имени Василий.
Через минуту площадь напоминает цыганский табор, приглашенный на похороны циркового клоуна — кто-то ревет в три ручья, кто-то пляшет… Не хватает только скрипок и дрессированного медведя на цепи. Впрочем, орущие на разные голоса твареныши с успехом заменяют и первое и второе. Дети, облепившие меня со всех сторон, косятся на опасное соседство, отшвыривают самых надоедливых и наперебой рассказывают о своих подвигах.
— Представляешь, пап, я его раз… а он — бац, и туда! А Витька как взял да как шарахнул! А этот — бздынь, и все! Я и говорю — какого ху… в смысле, чего сидеть-то? И пошли, чо! Ага, с двух стволов сразу… Вот, в канистре же бензин, ну и… Прыг-прыг… представляешь, пап, как лягушка скачет! И вкусная!
Последнее слово прозвучало в общем гомоне неожиданно громко.
— Что, вы и лягушек ели?
— Когда? — хором удивились мальчишки.
— Они же голодные! — ахнула Лена. — Вася, организуй покушать.
Белый зверь будто и вправду понимал человеческую речь — коротко кивнул, дернул правым ухом и грозно рыкнул.
— И хлеба пусть найдут! — Санек крикнул вдогонку разбегающимся по сторонам тваренышам и вздохнул: — Хотя бы кусочек. Маленький.
Город как вымер — часть населения еще не оклемалась от действия звериного яда, а другие попрятались по всем щелям, пережидая нашествие, сравнимое с татаро-монгольским. Увлеченные поисками съестного хищники слишком буквально восприняли команду и тащили все, что попадалось под загребущую лапу. Через полчаса вокруг нас громоздились сложенные в аккуратные штабели и кучи запасы, которыми можно было прокормить даже Первую Конную вместе с лошадьми. Особенно с лошадьми — мешки с овсом составляли примерно девяносто процентов добычи. Приносили огурцы с огородов, сломанные ветки с неспелыми вишнями, просроченные еще лет пять назад рыбные консервы… старались.
Особенно отличился одноухий, самого бандитского вида зверь, он приволок большую чугунную сковороду прямо с шипящей на ней яичницей. Редчайший деликатес по нынешним временам, но как же он умудрился дотащить раскаленную, да еще и без ручки? Определенно, Лена действует благотворно даже на безмозглых тварей.
— Обзови как-нибудь героя. — Я уже знал, что собственные имена даются только за исключительные подвиги и заслуги. Как раз яичница подходила под определение — ее единственную можно было съесть сразу и быстро, без долгого приготовления.
— Назвать? — Дочь забавно сморщила нос. — Джон Сильвер не подойдет?
— Тот одноногий, — возразил Андрей. — А этот кривой и корноухий. Пусть будет Моше Даяном.
— Слишком длинно.
Мы переглянулись, одновременно рассмеялись и выдохнули:
— Мойша!
— Почему Мойша?
— Потому что в профиль похож на Шарля де Голля.
Все равно смотрят с непониманием. Так и пришлось прочитать целую лекцию по истории какой-то там по счету французской республики, о «странной войне» и позорном ее окончании, о якобы «сопротивлении». О королях и капусте не говорил — перешел к событиям более поздним, коснулся темы парижских нравов (не углубляясь, понятно, в подробности) и закончил описанием тамошней кухни, с которой имел несчастье познакомиться лично. Гнусные, кстати, впечатления.
Санек с сожалением посмотрел на опустевшую сковородку и опять вздохнул:
— Если с хлебом, я бы и лягушку съел.
Андрей скрипнул зубами, напугав до полусмерти забравшегося на колени твареныша, но потом вдруг резко просветлел лицом:
— Он есть, хлеб-то! Пап, вызови Иваныча, пусть тесто замесит.
И на самом деле, что-то мы забыли про запас муки и зерна на толкаче. Да не только на нем — целая баржа загружена так, что ватерлиния сантиметров на тридцать под водой.
Достаю старенькую заслуженную «Моторолу»:
— Иваныч, ответь Чертобоям! Иваныч, Чертобой на связи! Иваныч, мать твою так, опять спишь?
В эфире молчание, даже помех почти не слышно. Вот ведь старый черт, наверняка увлекся ремонтом компьютера и забыл включить рацию. В прошлый раз еле-еле дозвались, и опять…
— Пап, — это Лена. — Мы тут с Васей на берегу одного дяденьку видели… Не сами, конечно, а зверек подсказал… Длинный, худой, седой, и все время левое плечо потирает, будто оно болит. Не он? Да, небритый еще.
Опаньки, а словесный портрет совпадает! Неужели этот паразит решил прийти на выручку? Как там говорится… спаси меня, господи, от помощников, а от вредителей я сам избавлюсь? Ведь четко и ясно предупреждал — никакой самодеятельности.
— А где он сейчас?
— По последним данным — сидит в лодке на середине Оки.
— Далеко?
— Да нет, километра три будет, не больше.
— Покажешь?
— Пошли.
Я поднялся с твердым намерением вбить Иваныча в землю по самые уши, потом вытащить, перевернуть и вколотить уже по пятки, но вниз головой. Кузькина мать любимой тещей покажется, обещаю! Инициативу, значит, решил проявить? Ну-ну… и за нее тоже огребет.

— И где же он? — Я повертел головой, осматривая пустынный берег и не менее пустынную реку.
— Не знаю. — Дочь оглянулась на сидящего сзади белого зверя и недоуменно пожала плечами. — Вася говорит, что Пафнутий тоже не отзывается.
— Какой Пафнутий?
— Пафик. — Лена решила, что этим все объяснила. Но добавила: — Который за вашим Иванычем следил.
— Наверное, сбежал.
— Такого не может быть, для них выполнение приказа важнее жизни. Надо еще поискать.
Ага, куда уж больше-то? И так бродим целый час, и хоть бы какой толк. Ни следов, ни хрена… рация тоже молчит.
Бабах!!! Выстрелы где-то выше по течению.
— Это он! — кричит Андрей, срываясь с места в карьер.
— Погоди!
Не успеваю — этот лось ломится вперед сквозь кусты, а дети дружной толпой устремляются за ним по проложенной просеке. Им, молодым, хорошо — включил моторчик в заднице, да и поскакал. А тут годы берут свое, на пятом десятке и дыхалка сдавать начинает, и общее состояние скоростям не способствует. Не то чтобы совсем укатали сивку крутые горки и пора отправлять на махан, побегаю еще. Но не с резвостью напуганного сайгака. Куда торопиться?
Оказалось — есть куда. Выстрел за кустами… еще один… Вылетаю на открытое пространство, забыв про одышку и хрипы в груди. Бля-а-а, знакомые все лица!
— Не ждал? — Петрович отступает спиной к резиновой лодке, прижимая пистолет к голове самого младшего, Мишки. Тот из вредности полностью расслабился и обмяк, бородачу приходится тащить его почти волоком. — Бросай оружие, Чертобой!
Как в голливудском боевике. Там тоже плохие парни всегда берут заложников и заставляют хороших копов положить пистолеты на землю. Только лежащий с перерезанным горлом Никитин не похож на декорацию, слишком натуральная и не картинная поза.
— Сдавайся, и я гарантирую тебе жизнь.
— Спасибо, конечно. — Этот хмырь откровенно смеется. — Уж как-нибудь без гарантии обойдусь.
— Урою падлу. — Андрей сидит на песке, зажав руками кровоточащее колено. — Сейчас встану и урою.
— Заткнись уж, урывальщик. — Петрович ногой столкнул надувнушку в воду. — Всем отойти! Отойти, я сказал! И тварей уведите!
Делаю шаг назад.
— Еще!
Второй шаг.
— Не злите меня! — Он садится в лодку, продолжая удерживать Мишку. — И давайте без глупостей — высажу мальчишку на той стороне Оки, потом заберете.
Рядом стало как-то непривычно пусто, пропали вечно суетящиеся звери. Струсили и разбежались?
— Гады!
Вопль раздается одновременно со свистом воздуха, выходящего из порванных баллонов. Вода у берега вскипела от выныривающих зубастых морд. Остальное тоже выныривало. Но именно морды с зубастыми пастями были заметны больше всего. Щелкнул вхолостую боек пистолета… Ну да, у нас же оставалось всего два патрона к «ПМ».
— Гады! — повторяется Петрович, пытаясь отбиться от рванувших в атаку хищников. Поздно — кто-то уже прыгнул на спину и вцепился в шею. Нелепый взмах рукой, и в нашу сторону летит что-то круглое. — С-с-суки!
Отчетливо слышу хлопок взрывателя. Граната падает точно между Леной и младшими… Сейчас…
Господи, никогда и ничего не просил! Сегодня прошу — дай успеть!
И уже падая, почувствовав даже сквозь бронежилет рубчатый кругляш под животом, шепчу:
— Спасибо… я успел.

ЭПИЛОГ

Теплый ветерок играл букетом полевых ромашек, стоящим в обыкновенной железной банке. Все так, как в песне, слышанной когда-то — простые железные кресты с овальными фотографиями, невысокая синяя ограда…
Совсем юная, но уже с проблесками седины в толстой косе девушка сидит молча, лишь рука незаметно для самой себя поглаживает зверя, положившего голову ей на колени.
«Вот мы и одни остались, Вася».
«Все когда-нибудь умирают».
«Я знаю».
«Но сделать это так, как сделал твой отец, дано не всем».
«Я знаю. Но мама…»
«Они жили долго и умерли в один день. Это плохо?»
«Могли бы жить».
«А сейчас?»
«Что?»
«Они живут в вас. А твоя мама слишком любила отца, чтобы оставаться одной».
«Обычный инфаркт».
«Обычная любовь».
«А мы?»
Зверь надолго задумался, не находя нужных слов. Потом улыбнулся:
«А вы должны жить. Обязаны. Понимаешь? — И без всякой связи с предыдущей фразой добавил тревожными интонациями: — Они летят».
«Кто?»
«С-с-с-уки… — Василий оскалился. — За нами выслали флот. Только что. Я чувствую».
«Когда?»
«Три года».
Девушка тряхнула головой и сжала рукоять лежащей у ног шашки в простых ножнах:
«Они хотят войны? Они ее получат!»